Новости Дело национализма

ОБСУДИТЬ НА ФОРУМЕ

PostHeaderIcon Ющенко написал записку для Бога (фоторепортаж)

Новости - Дело Национализма

Во время пребывания в Израиле Президент Украины Виктор ЮЩЕНКО и его супруга Екатерина ЮЩЕНКО посетили святыни Иерусалима. Они побывали в Церкви всех наций, где поклонились камню, на котором прочитал свою последнюю молитву Иисус Христос. Кроме того, Виктор и Екатерина ЮЩЕНКО побывали в Гефсиманском саду, а также поставили свечи к иконе Богородицы в гробнице Святой Богородицы. Президентская чета побывала у Стены Плача и в подземных ходах под ней. Ющенко вложил в стену свою записку.

 

PostHeaderIcon Под крышей дома… народный депутат Украины Юрий Иванющенко

Новости - Дело Национализма

Нынешний “режим” в карантинной службе поддерживается народным депутатом Украины Юрием Иванющенко. из статьи: “Народного депутата Ураины Ю.Иванющенко сделала знаменитым не парламентская деятельность, не вызывающе шикарная свадьба дочери и даже не опубликованные в интернете материалы, называющие его главой банды киллеров (об этом мы расскажем позже).

 

PostHeaderIcon Соратник Ющенко в шоке

Новости - Дело Национализма

Экс-министр обороны Анатолий Гриценко в шоке от того, что его бывший патрон не ходил на допросы.

В частности, он заявил ": "Я знаю, как и все, что со здоровьем Ющенко было сделано то неладное, он пострадал. А что это было, - отравление или что-то другое, - мне трудно сказать".

 

PostHeaderIcon Янукович отчитался в Страсбурге за Запорожский памятник Сталину

Новости - Дело Национализма

 

PostHeaderIcon Почему растет популярность партии Тягнибока?

Новости - Дело Национализма

Выборы в местные советы, которые прошли в Украине 31 октября, предсказуемо завершились победой Партии Регионов, упрочившей свою власть над страной. И привели к столь же закономерному поражению ее главного конкурента в лице «Батькивщины» Юлии Тимошенко. Сенсацией представляют сейчас только результат ультраправой партии «Всеукраинское Объединение «Свобода».

Согласно данным социологических опросов, она уверенно перешагнула через пятипроцентный барьер – что гарантировало бы партии Олега Тягнибока парламентские места. «Свобода» уверенно победила в трех западноукраинских областях, традиционно голосующих за правые националистические силы, взяв голоса более чем 30% избирателей во Львове, Тернополе и Ивано-Франковске.

 

PostHeaderIcon Жена Ющенко - нацистка. Разоблачение западных СМИ

Новости - Дело Национализма

В американские СМИ просочилась скандальная информация о жене бывшего президента Украины Виктора Ющенко - Екатерине Ющенко, в девичестве Чумаченко

На страницы газет попала фотография Чумаченко, сделанная 21 год назад агентами ФБР. На ней она держит руку в нацистском приветствии среди членов "Национального альянса" - американской организации приверженцев Гитлера.

 

PostHeaderIcon «Чёрный» прогноз О. Тягнибока

Новости - Дело Национализма

Лидер ВО «Свобода» Олег Тягнибок прогнозирует, что выборы в местные советы 2010 пройдут в атмосфере сверхжёсткого противостояния, которого до сих пор ещё не было. Ожидается множество нарушений выборного законодательства.

«В момент голосования могут быть даже самые непредвиденные случаи – отключение света, сжигание бюллетеней кислотой или другим опасним веществом, самих урн для голосования. Нас ждёт Мукачево в квадрате» - сказал О. Тягнибок.

 

PostHeaderIcon КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ В УКРАИНЕ

Новости - Дело Национализма

В марте 2002 года пресса Украины ( … и не только) была переполнена сообщениями и комментариями о том, что Ивано_- Франковская городская рада приняла решение о предоставлении статуса участников боевых действий бойцам украинской дивизии "Галичина" Украинской национальной армии ( …более известной как дивизия СС "Галичина").

Несколько дней спустя появилось "уточнение" о том, что вроде бы и стенограммы этой сессии не существует, и решение мэром Зиновием Шутяком не подписывалось и т.п. Просто депутат Бойчук в конце сессионного заседания в разделе "Разное" с голоса предложил создать специальную комиссию по изучению этого вопроса историками и юристами. Так что просто "много шума из ничего"?

 

PostHeaderIcon Ющенко может сесть на скамью подсудимых

Новости - Дело Национализма

Экс-президент Виктор Ющенко может стать одним из подозреваемых в деле по продаже оружия Грузии. Об этом пишет газета «Дело».

Генеральная прокуратура, изучив материалы, предоставленные следственной комиссией по расследованию поставок оружия в Грузию, возбудила ряд уголовных дел. Об этом изданию заявил глава комиссии Валерий Коновалюк.

 

PostHeaderIcon Янукович обвинил в Голодоморе Сталина

Новости - Дело Национализма

Президент Виктор Янукович считает, что Голодомор 1932-33 годов является преступлением режима Иосифа Сталина.Об этом он сказал на совместной пресс-конференции с премьер-министром Канады Стивеном Харпером. «Мы всегда будем осуждать тот режим сталинский, который сделал в те годы это преступление», — сказал президент. Янукович подчеркнул, что это было целенаправленное преступление против собственного народа.

 

PostHeaderIcon Фарион назвала «животными» предателей - на кол их

Новости - Дело Национализма

Скандально известная активистка националистической «Свободы» Ирина Фарион из Львова, отругавшая малышей в детсаду за русские имена, выступила с новой инициативой.

«Мовознавец» хочет поставить во Львове позорные столбы для «предателей», как в Средневековье. Имеются в виду как депутаты-«тушки» из ВР, так и члены местного избиркома, которые якобы не допускают представителей «Свободы» в участковые комиссии.

 

PostHeaderIcon Ющенко таки создал институт имени себя

Новости - Дело Национализма

Минюст официально зарегистрировал новую общественную организацию – «Институт президента Виктора Ющенко «Стратегические инициативы».

Одной из задач института является создание площадки, на которой интеллектуалы проводили бы дискуссии по различным проблемам.

 

PostHeaderIcon Видео: Свобода слова в Запорожье: кто ломает "Забор"?

Новости - Дело Национализма

Сегодня, 21 октября 2010 года, в городе Запорожье прошла акция протеста в поддержку городского сайта "Забор", который уже второй месяц, как заявляет его администрация, подвергается массированному хакерскому воздействию.

По словам инициатора акции и владельца сайта Константина Алексеенко, осуществляется дорогостоящая DDOS-атака, которая блокирует работу Интернет-ресурса. Константин Алексеенко связывает это исключительно с содержанием своего Интернет-форума, где запорожцы высказывались в свободной форме обо всем, что их волнует.

 

PostHeaderIcon Фарион грозит статья 96 «Принудительное лечение»

Новости - Дело Национализма

Несколько месяцев назад Фарион уже отличилась, призвав посадить в тюрьмы «всех дегенератов, которые не говорят по-украински». Еще как-то возмутилась: «Почему в наших маршрутках звучит москальская попса?! Чтобы бороться с этим явлением, мы должны прибегнуть к агрессивному сопротивлению.

И я прошу вас об этом агрессивном сопротивлении против всего москальского!» Но в новом опусе националистка превзошла саму себя. Пожалуй, даже переплюнув свой поход в детский сад города Львова, во время которого «в игровой форме» подвергла обструкции трехлетних малышей только за то, что у них были русские или произносимые на русский манер имена.

 

PostHeaderIcon Националисты Тягнибока требуют посадить Запорожский облсовет

Новости - Дело Национализма

http://www.rus.zp.ua/Запорожская областная организация Украинской Национальной Ассамблеи обратилась к прокуратуры Запорожской области по поводу решения Запорожского областного совета от 09.09.10 о предоставлении российскому языку статуса региональной. Текст документу размещено на официальном сайте организации.

 

PostHeaderIcon Николай Ульянов. ОТКУДА ПОШЛО САМОСТИЙНИЧЕСТВО

Новости - Дело Национализма

Нижеследующий материал представляет собой дайджест, по-русски говоря, выжимку из отдельных глав монографии "Происхождение украинского сепаратизма", написанной известным русским историком, философом и писателем "второго поколения" русской эмиграции Николаем Ивановичем Ульяновым (1904 - 1985). Книга вышл в Нью-Йорке в 1966 году, и в СССР ее можно было прочесть лишь в спецхране и то если читатель мог доказать, что она по теме его научной работы. Даже научным работникам в советской стране неположено было много знать даже и об украинском сепаратизме. Тем более из книги русского эмигранта, который откровенно заявлял о неприятии советского строя, не признавал с ним никаких компромиссов. Такой же откровенный, бескомпромиссный разговор ведет Николай Ульянов и об украинском самостийничестве, которому, дает резко негативную оценку. Дпя советского читателя, приученого официальной пропогандой, воспринимать украинский сепаратизм преимущественно в картинках петлюровских и бандеровских зверств, многое у Ульянова может показаться необычным, даже субъективным, дискуссионным. Это касается, например, авторских оценок творчества и общественно-политических взглядов Тараса Шевченко, который представлен, не революционером-демократом, каким мы привыкли его считать, а певцом давно, ушедшего века казатчины и гетманщины.

Нет нужды как-либо дискутировать с Николаем Ульяновым. Русский читатель сумеет оценить и аргументы и разоблачительный пафос книги. И особенно сейчас, когда украинские сепаратисты вновь выступают с реакционно-утопической, антирусской по сути, программой, цели которой нельзя тостичь без гражданской войны, и когда становится все более очевидным, что так называемая советская общественная наука в вопросе русско-украинских взаимоотношений сплошь и рядом стояла на позициях иделогов самостийничества, а "перестроечная" пропаганда перешла на эти позиции почти полностью. Если большевики были заинтересованы в раздроблении русского народа, потому что он казался им (в частности, Ленину) слишком большим, мешающим их планам, то орден архитекторов перестройки стремиться к расчленению созданного русским народом государства по той причине, что оно не влазит в Европу, не в состоянии уместиться на том стульчике, который назначил ему Запад в системе нового мирового порядка.


Константин ЛАСКОВЫЙ

Особенность украинского самостийничества в том, что оно ни под какие из существующих учений о национальных движениях но педходит и никахими "железными" законами не объяснимо. Даже национального угнетения, как первого и самого наобходимого оправданий для своего возникновения, у него нет. Единственный образец "угнетения" - указы 1863 и 1876 годов, ограничивавшие свободу печати на новом, искуственно создававшемся литературном языке не воспринимались населением как национальное преследование. Не только простой народ, не имевший касатальства к созданию этого языка, но и девяносто девять процентев просвещеного малороссийского общества состояло из противников его легализации. Только ничтожная кучка интеллигентов, не выражавшая никогда чаяний большинства народа, сделала его своим политическим знаменем. За все триста лет пребывания в составе Российского государства Малороссия-Украина не была ни колонией, ни "порабощенной народностью".

Когда-то считалось само собой разумеющимся, что национальная сущность народа лучше всего выражается той партией, что стоит во главе националистического движения. Ныне украинское самостийничество дает образец величайшей ненависти ко всем наиболее чтимым и наиболее древним традициям и культурным ценностям малороссийского народа: оно подвергло гонению церковнославянский язык, утвердившийся на Руси со времен принятия христианства, и еще более жестокое гонение воздвигнуто на общерусский литературный язык, лежащий в течение тысячи лет в основе письменности всех частей Киевского государства во время и после его существования. Самостийники меняют культурно-историческую терминологию, маняют традиционные оценки героев к событиям прошлого. Все это означает не понимание и не утверждения, а искоренение национальной души. Истинно национальное чувство приносится в жертву сочиненному партийному национализму.

Схема развития всякого сепаратизма такова: сначала, якобы, пробуждается "национальное чувство", потом оно растет и крепнет, пока не приводит к мысли об отделении от прежнего государства и создании нового. На Украине этот цикл совершился в обратном направлании. Там сначала обнаружилось стремление к отделению и лишь потом стала создаваться идейная основа как оправдание такого стремления.

В заглавии настоящей работы, на случайно употреблено слово "сепаратизм" вместо "национализм". Именно национальной базы не хватало украинскому самостийничеству во все времена. Оно всегда выглядело движением ненародным, ненациональным, вследствие чего страдало комплексом неполноценности... Для украинских самостийников главной заботой все еще остается доказать отличие украинца от русского. Сепаратистская мысль до сих пор работает над созданием антропологических, этнографических и лингвистических теорий, долженствующих лишить русских и украинцев какой бы то ни было степени родства между собой. Сначала их объявили "двумя русскими народностями", потом - двум разными славянскими народами, а позже возникли теории, по которым славянское происхождение оставлено только за украинцами, русские же отнесены к монголам, к туркам, к азиатам. Ю. Щербакивскому и Ф. Вовку доподлинно стало известно, что русские представляют собой потомков людей ледникового периода, родственных лопарям, самоедам и вогулам, тогда как украинцы - представители переднеазийской круглоголовой расы, пришедшей из-за Черного моря и осевшей на местах освобожденных русскими, ушедшими на север вслед за отступающим ледником и мамонтом. Высказано предположение, усматривающее в украинцах остаток населения утонувшей Атлантиды.

Лихорадочное культурное обособление от России не может не бросаться в глаза и не зарождать подозрения в искусственности национальной доктрины.

В русской, особенно эмигрантской, литературе существует давнишняя тенденция объяснить украинский национализм исключительно воздействием внешних сил... С недавних пор историки обратили внимание на поляков, приписывая им главную роль в создании автономистского движения. Поляки в самом деле по праву могут считаться отцами украинской доктрины. Они достигли того, что малороссийские националисты, несмотря на застарелые антипатии к Польше, сделались усердными их учениками. Польский национализм стал образцом для самого мелочного подражания вплоть до того, что сочиненный П. П. Чубинским гимн "Ще не вмерла Україна" был неприкрытым подражанием польскому "Еще Польска не сгинела". Но вряд ли будет правильно объяснить украинский сепаратизм одним только влиянием поляков. Поляки могли питать и взращивать эмбрион сепаратизма, самый же эмбрион существовал в недрах украинского общества. Обнаружить и проследить его превращение в видное политическое явление - задача настоящей работы.


Запорожское казачество

Истоки украинского самостийничества невозможно понять без обстоятельного экскурса в прошлое днепровского (запорожского) казачества. Далеко не все понимают роль этого казачества в создании украинской националистической идеологии. Происходит это в значительной степени из-за неверного представления о его природе. Обычно, как только речь заходит о запорожском казаке, встает неотразимый образ Тараса Бульбы и надобно глубокое погружение в документальный материал, в исторические источники, чтобы освободиться от волшебства гоголевской романтики.

На запорожское казачество с давних пор установилось два прямо противоположных взгляда. Одни усматривают в нем явление дворянско-аристократическое - "лыцарское". Другие считают, что казачество воплощало чаяния плебейских масс и было живым носителем идеи народовластия с его началами всеобщего равенства, выборности должностей и абсолютной свободы.

Несостоятельность первой точки зрения вряд ли нуждается в доказательстве. Она попросту выдумана и никакими источниками не подтверждается. Мы не знаем ни одного проверенного документа, свидетельствовавшего о раннем запорожском казачестве как о самобытной военной организации малороссийской шляхты. Простая логика отрицает эту версию. Будь казаки шляхтичами с незапамятных времен, зачем бы им было в XVII и XVIII веках добиваться шляхетского звания? Еще труднее сравнивать Запорожскую сечь с рыцарским орденом. Ордена были порождением общественно-политической и религиозной жизни Европы, тогда как казачество рекрутировалось из элементов, вытесненных организованным обществом государств европейского востока. Всякая попытка приписать им миссию защитников православия против ислама и католичества разбивается об исторические факты. Оба Хмельницких, отец и сын, а после них Петр Дорошенко, признавали себя подданными султана турецкого - главы ислама. С крымскими же татарами, этими "врагами креста Христова", казаки не столько воевали, сколько сотрудничали и вкупе ходили на польские и на московские украйны. Сравнивать сечевую старшину с капитулом, а кошевого атамана с магистром ордена - величайшая пародия на европейское средневековье. Да и по внешнему виду казак походил на рыцаря столько же, сколько питомец любой восточной орды. Тут имеются в виду не столько баранья шапка, оселедец и широкие шаровары, сколько всякое отсутствие шаровар. Французский военный эксперт Дальрак, сопровождавший Яна Собесского в знаменитом походе под Вену, упоминает о "дикой милиции" казацкой, поразившей его своим невзрачным видом.

Что касается легенды демократической, то она - плод усилий русско-украинских поэтов, публицистов, историков XIX века, таких как Рылеев, Герцен, Чернышевский, Шевченко, Костомаров, Антонович, Драгоманов, Мордовцев. Воспитанные на западноевропейских демократических идеалах, она хотели видеть в казачестве простой народ, ушедший на "низ" от панской неволи и унесший туда свои вековечные начала и традиции. Эта точка зрения живет до сих пор в СССР. Костомаров казацкое устройство противопоставлял аристократическому строю Польши к самодержавному укладу Москвы.

Приблизительно так же смотрел на Запорожскую сечь М.П. Драгоманов. В казачьем быту он видел общинное начало и даже склонен был называть сечь "коммуной". Драгоманов полагал, что Запорожье "самый строй таборами заимствовал от чешских таборитов, которым ходил помогать наши волынцы и подоляне XV века". Одной из прямых задач участников украинофильского движения Драгоманова считал обязанность "отыскивать в разных местах и классах населения Украины воспоминания о прежней свободе и равноправности". Он включил это а качестве особого пункта а "Опыт украинской политико-социальной программы", выпущенной им в 1884 году в Женеве. Программа требует от поборников украинской идеи всемерно их пропагандировать и подводить их к теперешним понятиям о свободе и равенстве у образованных народов".

Это вполне объясняет широкое распространение подобного взгляда на запорожское казачество, особенно среди "прогрессивной" интеллигенции. Без всякой проверки и критики он был принят всем русским революционным движением. В наши дни он нашел выражение в тезисах ЦК КПСС по случаю трехсотлетия воссоединения Украины с Россией.

Объективное изучение запорожского казачества разрушило как аристократическую, так и демократическую легенды. Сам Костомаров по мере углубления в источники значительно изменил свой взгляд, а П. Кулиш, развернув широкое историческое полотно, представил казачество в таком свете, что оно ни под какие сравнения с европейскими институтами и общественными явлениями не подходит. Обращение к нему и по сей день обязательно для всякого, кто хочет понять истинную сущность казачества.

Демократия в наш век расценивается не по формальным признакам, а по ее общественно-культурной и моральной ценности. Равенством и выборность должностей в общине, живущей грабежом и разбоем, никого не восхищает. Не считаем мы также достаточным для демократического строя одного только участия народа в решении общих дел и выборности должностей. Ни древняя, античная, ни новейшая демократия не мыслили этих начал вне строгой государственной организации и твердой власти. Господства толпы никто сейчас с понятием народовластия не сближает. А запорожским казакам именно государственного начала и недоставало. Они воспитаны были в духе отрицания государства. Казаки не только гетманский престиж ни во что не ставили, но и самих гетманов убивали с легким сердцем и были в любую минуту готовы к "розносу" гетманских пожитков. Кошевых атаманов и старшину поднимали на щит или свергали по капризу, либо под пьяную руку, не предъявляя даже обвинений. На необычайное засилье самовольной толпы жалуются все гетманы. Казачество, по словам Мазепы, "никогда никакой власти и начальства над собой иметь не хочет". Казачья "демократия" была на самом деле охлократией.

Захватив Малороссию, казаки превратили ее как бы в огромное Запорожье, подчинили весь край своей дикой системе управления. Отсюда частые перевороты, свержение гетманов, интриги, подкопы, борьба друг с другом многочисленных группировок, измены, предательства и невероятный политический хаос, царивший всю вторую половину XVII века. Не создав своего государства, казаки явились самым неуживчивым элементом и в тех государствах, с которыми связывала их историческая судьба.

Объяснение природы казачества надо искать в "диком поле", среди тюрко-монгольских орд. Запорожское казачество давно поставлено в прямую генетическую связь с хищными печенегами, половцами и татарами, бушевавшими в южных степях на протяжении чуть не всей русской истории. Осевшие в Приднепровье и известные чаще всего под именем черных клобуков, они со временем христианизировались, русифицировались и положили начало, по мнению Костомарова, южнорусскому казачеству. Истинной школой днепровской вольницы стала татарская степь, давшая ей все - от воинских приемов, лексикона, внешнего вида (усы, чуб, шаровар) до обычаев, нравов и всего стиля поведения.

Прославленные морские походы в туретчину выглядят совсем не патриотическим и не благочестивым делом. Сами украинофилы прошлого века знали, что казаки "разбивали по Черному морю христианское купецтво заодно с бусурманским, а дома разоряли руськие свои города татарским робом". Если татары своих единоверцев и единоплеменников не брали и не продавали в рабство, то для запорожских "лыцарей" подобных тонкостей не существовало.

Школа Запорожья была не рыцарская и не трудовая крестьянская. Правда, много крепостных мужиков бежало туда и много было поборников идеи освобождения селянства от крепостного права. Но принесенные извне, эти идеи замирали в Запорожьи и подменялись другими. Именно поэтому в казачество шли не одни простолюдины, но и шляхта, подчас из очень знатных родов. Насколько возвышенными были их цели и устремления видно из случая со знаменитым Самуилом Заборовским. Отправляясь в Запорожье, он мечтал о походе с казаками на московские пределы, но, явившись в сечь и ознакомившись с обстановкой, меняет намерение и предлагает поход в Молдавию. Когда же татары приходят с дружеским предложением идти совместно грабить Персию, он охотно соглашается и на это. Речь Посполитая старалась приручить запорожскую вольницу и с этой целью ввела в середине XVI века так называемый "реестр" - список тех казаков, что польское правительство приняло к себе на службу для охраны окраинных земель от татарских набегов. Поставив эту избранную группу в привилегированное положение, польское правительство наложило запрет на всякое другое казакование, видя в нем развитие вредного, гулящего, антиправительственного элемента.

Советским историкам это дает материал для бесконечных рассуждений о "расслоении", об "антагонизме". Но антагонизм существовал не в казачьей среде, а между казаками и хлопами. В Запорожьи, как и в самой Речи Посполитой, хлопов презрительно называли "чернью". Реестровая реформа не только не встречена враждебно на низу, но окрылила все степное гультяйство. Попасть в реестр и быть причисленным к "лыцарству" стало мечтой каждого запорожского молодца. Реестр явился не разлагающим, а скорей объединяющим началом и сыграл видную роль в развитии "самосознания".

Вчерашняя разбойная вольница, сделавшись королевским войском, призванным оберегать окраины Речи Посполитой, возгорелась мечтой о некоем почетном месте в панской республике. Зародилась та идеология, которая сыграла потом столь важную роль в истории Малороссии. Она заключалась в сближении понятия "казак" с понятием "шляхтич". Сколь смешной ни выглядела эта претензия в глазах тогдашнего польского общества, казаки упорно держались ее. Свои вожделения реестровое войско начало выражать в петициях и обращениях к королю и сейму. На конвокационном сейме 1632 года его представители заявили: "Мы убеждены, что дождемся когда-нибудь того счастливого времени, когда получим исправление наших прав рыцарских, и ревностно просим, чтобы сейм изволил доложить королю, чтобы нам были дарованы те вольности, которые принадлежат людям рыцарским".

К середине XVII века казачья аристократия по материальному достатку не уступала мелкому и среднему дворянству. Отлично понимая важность образования для дворянской карьеры, она обучает своих детей панским премудростям. Меньше чем через сто лет после введения реестра среди казацкой старшины можно было встретить людей употреблявших латынь в разговоре. Степной выходец, печенег готов вот-вот появиться в светской гостиной. Ему не хватит только шляхетских прав. Но тут и начинается драма, обращающая ни во что ни латынь, и богатство, и земли. Польское панство, замкнувшись в своем кастовом высокомерии, слышать не хотело о казачьих претензиях. Не помогают ни лояльность, ни верная служба. При таком положении многие начали подумывать о приобретении шляхетства вооруженной рукой.

Украинская националистическая и советская марксистская историографии до того затуманили и замутили картину казачьих бунтов конца XVII и первой половины XVII века, что простому читателю трудно бывает понять их подлинный смысл. Меньше всего подходят они под категорию "национально - освободительных" движений. Национальной украинской идеи в то время в помине не, было. Но и "антифеодальными" их можно назвать лиши в той степени, в какой принимали в них участие крестьяне, бежавшие на низ в поисках избавления от нестерпимой крепостной неволи.

Уже в самых ранних казачьих восстаниях наблюдается стремление напустить набежавших за пороги мужиков на замки магнатов. Казаки добивались не уничтожения крепостного порядка, а старались правдами и неправдами втереться в феодальное сословие. Не о свободе шла тут речь, а о привилегиях. То был союз крестьянства со своими потенциальными поработителями, которым удалось с течением времени прибрать его к рукам, заступив место польских панов.

Конечно, запорожцам предстояло рано или поздно либо быть раздавленными польской государственностью, либо примириться с положением особого воинского сословия, наподобие позднейших донцов, черноморцев, терцев, если бы не грандиозное всенародное восстание 1648 года, открывшей казачеству возможности, о которых оно могло лишь мечтать. "Мне удалось совершить то, о чем я никогда и не мыслил" - признавался впоследствии Хмельницкий.

Здесь не место давать подробный рассказ о восстании Хмельницкого, оно описано во многих трудах и монографиях. Наша цель - обратить внимание на нерв событий, ясный для современников, но необычайно затемненный историками XIX - XX веков. Это важно как для того, чтобы понять причину присоединения Украины к Московскому государству, так и для того, чтобы понять, почему на другой же день после присоединения там началось "сепаратистское" движение.

Москва, как известно, не горела особенным желанием присоединить к себе Украину. Это важно иметь в виду, когда читаешь жалобы самостийнических историков на "лихих соседей", не позволивших будто бы учредиться независимой Украине в 1648 - 1654 годах. Ни один из этих соседей - Москва, Крым, Турция - не имели на нее видов и никаких препятствий ее независимости не собирались чинить. Что же касается Польши, то после одержанных над нею блестящих побед, ей можно было продиктовать любые условия. Не в соседях было дело, а в самой Украину. Там попросту не существовало в те дни идеи "незалежности". Казачья аристократия не думала ни о независимости, ни об отделении от Польши. Ее усилия направлялись как раз на то, чтобы удержать Украину под Польшей, а крестьян под панами любой ценой. Себе самой она мечтала получить панство, какового некоторые добились уже в 1649 году после Зборовского мира. Но в народной толще было стихийное тяготение к Москве. Измученный изменами, изверившийся в своих вождях народ усматривал единственный выход в московском подданстве. Многие, не дожидаясь политического решения вопроса, снимались целыми селами и двигались в московские пределы. За каких-нибудь полгода выросла Харьковщина - пустынная прежде область, заселенная теперь сплошь переселенцами из польского государства.

Это сбило планы и расстроило всю игру казаков. Противостоять ему открыто они не в силах были. Стало ясно, что народ пойдет на что угодно, лишь бы не остаться под Польшей. Надо было либо удерживать его по-прежнему в составе Речи Посполитой и сделаться его откровенным врагом, либо решиться на рискованный маневр - последовать за ним в другое государство и, пользуясь обстоятельствами, постараться удержать над ним свое господство. Избрали последнее.

Произошло это не без внутренней борьбы. Часть матерых казаков во главе с Богуном откровенно высказались на Тарнопольской раде 1653 года против Москвы, но большая часть, видя, как "чернь" разразилась восторженными криками при упоминании о "царе восточном", приняла сторону хитрого Богдана. Насчет истинных симпатий Хмельницкого и его окружения двух мнений быть не может - это были полонофилы. В московское подданство шли с величайшей неохотой и страхом. Пугала неизвестность казачьих судеб при новой власти. Захочет ли Москва держать казачество как особое сословие, не воспользуется ли стихийной приязнью к себе южнорусского народа и не произведет ли всеобщего уравнения в правах, не делая разницы между казаком и вчерашним хлопом? Свидетельством такого тревожного настроения явилась идея крымского и турецкого подданства, сделавшаяся вдруг популярной среди старшины в самый момент переговоров с Москвой.

Турецкий проект - свидетельство смятения казачьих душ, но вряд ли кто из его авторов серьезно верил в возможность его осуществления по причине одиозности для народа турецко - татарского имени, а также потому, что народ уже сделал свой выбор. Роман Ракушка-Романовский, известный под именем Самовидца, описывая в своей летописи переяславское присоединение, с особым старанием подчеркнул его всенародный характер: "По усией Украине увесь народ с охотой тое учинил".

Не будем здесь вдавиться в рассмотрение самостийнической легенды о так называемой "переяславской конституции", о "переяславском договоре". Она давно разоблачена. Всякого рода препирательства на этот счет могут сколько угодно тянуться в газетных статьях и памфлетах -для науки этот вопрос ясен. Источники не сохранили ни малейшего указания на документ похожий хоть в какой-то степени на "договор". В Переяславле в 1654 году происходило не заключение трактата между двумя странами, а безоговорочная присяга малороссийского народа и казачества царю московскому, своему новому суверену.

Считалось само собою разумеющимся, что после присяги и прочих формальностей, связанных с присоединением Малороссии, московские воеводы должны заступить место польских воевод и урядников. Так думал простой народ, так говорили казаки и старшина, Выговский и Хмельницкий. Но московское правительство до самой смерти Хмельницкого не удосужилось этого сделать. Все его внимание и силы устремлялись на войну с Польшей, возгоревшуюся из-за Малороссии. В течение трех лет Москва воздерживалась от реализации своих прав.

Когда правительство в 1657 году решительно подняло вопрос о введении воевод и взимании налогов, Хмельницкий отказался от собственных слов в Переяславле и от речей своих, посланных Москве. Смерть Богдана помешала разгореться острому конфликту, но он вспыхнул при преемнике Хмельницкого Иване Выговском, начавшем длинную цепь гетманских измен и клятвопреступлений. В его лице старшина встала на путь открытого противодействия введению царской администрации и тем самым на путь нарушения суверенных прав Москвы.

Измена Выговского раскрыла московскому правительству глаза на страшный антагонизм между казачеством и крестьянством. Начали в Москве понимать также, что десятки тысяч казаков только называются казаками, а на самом деле - те же крестьяне, которых матерые казаки и притесняют, как мужиков. Во всех петициях, предъявленных старшиною московскому правительству после измены Выговского, неизменно значится пункт о недопущении "черни" к разрешению войсковых дел. Борьба с нею приняла столь острый характер, что уже с конца шестидесятых годов XVII века полковники начинают заводить себе "компании" - наемные отряды помимо тех казаков, над которыми начальствовали, и как раз для удержания в повиновении этих самых казаков. Гетманы точно так же создают при себе гвардию, составленную чаще всего из иноземцев. Еще при Хмельницком состояло З тыс. татар, правобережные гетманы нанимали поляков, а Мазепа выпросил у московского правительства стрельцов для охраны своей особи, так что один иностранный наблюдатель заметил: "Гетман стрельцами крепок. Без них хохлы давно бы его уходили. Да стрельцов боятся".

Бунт демократической части казачества против "значных" укрепил Москву в сознании необходимости внимательнее прислушиваться к голосу низового населения и по возможности ограждать его от хищных поползновений старшины. Это отнюдь не выражалось в потакании "черни", в натравливании ее на "значных", как утверждает Грушевский. Будучи государством помещечьим, монархическим, пережившим в XVII веке ряд страшных бунтов и народных волнений, Москва боялась играть таким огнем, от которого сама могла сгореть. Знаменитая украинская исследовательница и патриотка А.Я. Ефименко, которую трудно заподозрить в симпатии к самодержавию, писала: "Как союз Малороссии с Россией возник в силу тяготения к нему массы, так и дальнейшая политика русского правительства, вплоть до второй половины XVIII столетий, имела демократический характер, не доп>
Transfer interrupted!

правленной а интересах привилегированного сословий против непривилегированного.

Кончилось, однако, тем, что "привилегированным" удалось восторжествовать и над этой политикой, и над непривилегированным населением Украины. Соблюдая все дарованные ею права и вольности, но постоянно терпя нарушение своих собственных прав, Москва вынуждена была в сущности капитулировать перед половецкой ордой, зубами и когтями вцепившейся в ниспосланную ей судьбой добычу.

Уже в XVIII веке малороссийские помещики оказываются гораздо богаче великорусских как землями, так и деньгами. Когда у Пушкина читаем: "Богат и славен Кочубей, его поля необозримы" - это не поэтический вымысел. Только абсолютно бездарные, ни на что не способные урядники не скопили себе богатств. Все остальные быстро пошли в гору. Мечтая издавна о шляхетстве и стараясь всячески походить на него, казаки лишены были характерной шляхетской брезгливости к ростовщичеству, к торговле, ко всем видам мелкой наживы. Особенно крупный доход приносили мельницы и винокурни. Все они оказываются в руках старшины. Но главным источником обогащения служил, конечно, уряд. Злоупотребление властью, взяточничество, вымогательство и казнокрадство лежат в основе образования всех крупных частных богатств на Украине.

Величайшими стяжателями были гетманы. Нежинский протопоп Симеон Адамович писал про гетмана Брюховецкого, что тот "безмерно побрал на себя во всей северской стране дани великие медовые, и винного котла у мужиков по рублю, а с казака по полтине, и с священников (чего и при польской власти не бывало) с котла по полтине; с казаков и с мужиков поровну от сохи по две гривны с лошади и с вола по две же гривны, с мельницы по пяти и по шести рублев же брал, а, кроме того, от колеса по червоному золотому, а на ярмарках, чего никогда не бывало, с малороссиян и с великороссиян брал с воза по десять алтын и по две гривны; если не верите, велите допросить путивльцев, севчан и рылян...". Сохранилось много жалоб на хищничество гетмана Самойловича. Но всех превзошел Мазепа. Он еще за время своей службы при Дорошенко и Самойловиче скопил столько, что смог, согласно молве, проложить золотом путь к булаве. А за то время, что владел этой булавой, - собрал несметные богатства. Часть из них хранилась в Киево-Печерском монастыре, другая в Белой Церкви и после бегства Мазепы в Турцию досталась царю. Но с собой Мазепа успел захватить такие богатства, что имел возможность в изгнании дать взаймы 240000 талеров Карлу XII, а после смерти гетмана при нем найдено было 100 000 червонцев, не считая серебреной утвари и всяких драгоценностей. Петру, как известно, очень хотелось добиться выдачи Мазепы, для каковой цели он готов был пожертвовать крупными суммами на подкуп турецких властей, но гетман оказался богаче и перекупил турок на свою сторону.

Сам собой возникает вопрос, почему царское правительство допустило такое закабаление Малороссии кучкой "своевольников", почему не вмешалось и не пресекло хозяйничанья самочинно установившегося, никем не уполномоченного, никем не избранного казачьего уряда? Ответ прост: в правление Алексея Михайловича Московское царство, не успевшее еще оправиться от последствий смуты, было очень слабо в военном и экономическом отношении. Поэтому и не хотело принимать долгое время в свой состав Малой России. Приняв ее, обрекло себя на изнурительную тринадцатилетнюю войну с Польшей. Удерживать при таких обстоятельствах обширный, многолюдный край с помощью простой военной не было никакой возможности. Только с ее же собственной помощью можно было удержать Малороссию - завоевать ее симпатии или по крайней мере лояльность. Казачье буйство само по себе ничего страшного не представляло, с ним легко было справиться. Опасным делала его близость Польши и Крыма. Каждый раз, когда казаки приводили татар или поляков, москвичи терпели неудачу. Так было под Конотопом, так было под Чудновым. Казаки знали, что они страшны возможностью своего сотрудничества с внешними врагами, и играли на этом.

Надо было уступать их прихотям, не раздражать без особой нужды, смотреть сквозь пальцы на многие проступки и строго следить за соблюдением дарованных им прав. Все первые пятьдесят лет после Присоединения Малороссии представляются старательным приручением степного зверя. Многие государственные люди в Москве теряли терпение в этой игре и приходили к мысли отказаться от Украины. Таков был знаменитый А. Л. Ордин-Нащокин, вершитель внешней политики при Алексее Михайловиче. Своими непрестанными изменами и путчами казаки до того ему опротивели, что он открыто высказывался за лишение Украины русского подданства. Только глубокая религиозность царя Алексея Михайловича, приходившего в ужас при мысли об отдаче православного народа католикам или магометанам, не позволяла распространения подобных тенденций при дворе.


Начало идеологии

Решающие перемены в судьбах народов вроде тех, что пережила Малороссия в середине XVII века, проходят обычно под знаком каких-нибудь популярных лозунгов, чаще всего религиозных или национальных. С 1648 по 1654 год, когда шла борьба с Польшей, простой народ знал, за что он борется, но у него не было своего Томаса Мюнцера, способного сформулировать идею и программу движения. Те же, которые руководили восстанием, преследовали не народные, а свои узко кастовые цели. Они беззастенчиво предавали народные и национальные интересы, а к религиозным были достаточно равнодушны. Ни ярких речей или проповедей, ни литературных произведений, никаких вообще значительных документов, отражающих дух и умонастроения той эпохи, хмельнитчина не оставила. Зато много устных и письменных "отложений" оставила по себе вторая половина XVII века, отмеченная знаком господства казачества в крае. В эту эпоху выработалось все то, что потом стало навязываться малороссийскому народу как форма национального самосознания. Идеологией это назвать трудно по причине полного отсутствия всего, что подходило бы под такое понятие. Скорей это была "психология" - комплекс настроений, созданный пропагандой. В психологическом климате, созданном таким путем, первое место занимала ненависть к государству и народу, с которыми Южная Русь соединилась добровольно и "с радостью", но которые стояли на пути осуществления хищных замыслов казачества. Семидесятилетие, протекшее от Хмельницкого до Полуботка, может считаться настоящей лабораторией антимосковской пропаганды. Началась она при жизни Богдана и едва ли не сам он положил ей начало.

Особенно усердно прибегали к этому приему после Андрусовского перемирия 1667 года, по которому русские вынуждены были уступить полякам всю правую сторону Днепра за исключением Киева. Но и Киеву, по истечении двух лет, надлежало отойти к той же Польше. Всем воочию было видно, что русские это делают по горькой необходимости, в силу несчастного оборота войны, принудившего их помириться на формуле: "Кто чем владеет". Известно было, что и исход войны определился в значительной мере изменами Выговского, Ю. Хмельницкого, Тетери и Дорошенко. "Ведомо вам самим,- говорил в 1668 году князь Ромадановский на Глуховской раде,- что той стороны Днепра казаки и всякие жители от царского величеству отлучились и польскому королю поддались сами своею охотою прежде Андрусовских договоров, а не царское величество их отдал; по тому их отлученью и в Андрусове договор учинен". Гетман Демьян Многогрешный перед всей радой должен был признать правильность этих слов. "Нам ведомо подлинно, - заявил он, - что тамошние казаки поддались польскому королю сами: от царского правительства отдачи им не бывало". Тем не менее, по всей стране разнесена была клеветническая молва.

Другим излюбленным мотивом антирусской пропаганды служили пресловутые воеводы, их мнимые зверства и притеснения. Легенда о притеснениях складывалась не из одних слухов и нашептываний, но имела и другой источник - гетманские универсалы. Редкий гетман не изменял царю и каждый вынужден был оправдывать свою измену перед народом и казаками.

Выговский, задумав отпадение от Москвы, тайно поручил миргородскому полковнику Лесницкому послать в Константинов воззвание и, созвав у себя раду из сотников и атаманов, обратился к ней с речью: "Присылает царь московский к нам воеводу Трубецкого, чтоб войска запорожского была только 10 тыс., да и те должны жить в Запорожьи. Пишет царь крымский очень ласково к нам, чтоб ему поддались; лучше поддаться крымскому царю: московский царь всех нас драгунами и невольниками вечными сделает, жен и детей ваших в лаптях лычных водить станет, а царь крымский в атласе, аксамите и сапогах турецких водить будет ". Но самые яркие универсалы вышли из-под пера Брюховецкого: "Послы московские с польскими комиссарами присягою утвердились с обеих сторон: разорить Украину отчизну нашу милую, истребив в не всех жителей больших и малых. Для этого Москва дала ляхам на наем чужеземного войска четырнадцать миллионов денег. О таком злом намерении неприятельском и ляцком узнали мы через Духа Святого".

На Дон было отправлено более красочное послание. В нем москали обвинялись в том, что "постановили православных христиан, на Украине живущих, вся кого возраста и малых отрочат мечом выгубить, слобожан захватив, как скот в Сибирь загнать, славное Запорожье и Дон разорить и вконец истребить, чтобы на тех местах, где православные христиане от кровавых трудов питаются, стали дикие поля, зверям обиталище, да чтобы здесь можно было селить иноземцев из оскуделой Польши".

Неразборчивостью лжи поражают все гетманские универсалы такого рода. Вот что писал Мазепа в объяснение причин, побудивших его перейти к Карлу XII: "Московская потенция уже давно имеет всезлобные намерения против нас, в последнее время начала отбирать в свою область малороссийские города, выгонять из них ограбленных и доведенных до нищеты жителей и заселять своими войсками". По словам Мазепы, трусливые москали, всегда удиравшие от непобедимого шведского войска, явились теперь в Малороссию не для борьбы с Карлом, "не ради того, чтобы нас защищать от шведов, а чтобы огнем, грабежом и убийством истреблять нас". Чем менее благовидны и менее народны были мотивы измены, тем большим количеством "тиранств" московских надо было её оправдать. Измена Мазепы породила наибольшее количество агитационного материала и антимосковских легенд.

Тем не менее уже в XVII веке началась идеализация гетманов. Когда заинтриговавшийся Выговский, отвергнутый казачеством, брошенный старшиной, был расстрелян поляками, левобережный гетман Брюховецкий оповестил народ, что Выговский пострадал "за правду". Сам Брюховецкий, убитый собственными казаками, удостоился впоследствии тоже доброго слова. Гетмана Многогрешного, как известно, схватила и обвинила в измене сама генеральная старшина, потребовав от Москвы его наказания, но когда Москва, плохо верившая в действительную измену гетмана, сослала его в Сибирь в угоду казачеству, та же самая старшина стала распространять слух о невинном заточении Многогрешного. То же было с Самойловичем. Из него сделали страдальца за Украину. Но самого неожиданного ореола удостоился Мазепа. Сомнительный малоросс, человек польского склада, задумавший под конец жизни присоединить Украину снова к Речи Послолитой на условиях Гадячского протокола, крепостник и притеснитель крестьянства, стяжатель, он сам знал, что его ненавидят в народе и в старшине, и потому шагу не делал без своих сердюков, игравших при нем роль янычаров. Это был самый, может быть, непопулярный из всех гетманов. Когда он изменил, за ним никто не пошел, за исключением двухтысячной банды запорожцев, да нескольких человек генеральской старшины. Тем не менее ни один гетман не превознесен так в качестве национального героя, как Мазепа.

Все, что казачество за сто лет гетманского режима наговорило, накричало на радах, написало в "листах" и универсалах - не пропало даром. Уже про ближайших сподвижников Мазепы, убежавших с ним в Турцию, самостийнические писатели говорят как о людях "перековавших" свои казачьи вожделения "в гранитную идеологию". Впоследствии все это попало в летописи Грабянки, Величко, Лукомского, Симановского и получило значение "исторических фактов".

Но уже давно выделился среди этих апокрифов один, совершенно исключительный по значению, сыгравший роль Корана в истории сепаратистского движения. В 1946 году, в сотую годовщину его опубликования, состоялось под председательством Дм. Дорошенко заседание самостийнйческой академии в Америке, на каковом оный апокриф охарактеризован был как "шедевр украинской историографии". Речь идет об известной "Истории русов". Высказана мысль, что составлена она около 1810 года. Распространяться начала во всяком случав до 1825 года. Написана чрезвычайно живо и увлекательно, превосходным русским языком карамзинской, эпохи, что в значительной степени обусловило ее успех. Расходясь в большом количестве списков по всей России, она известна были Пушкину, Гоголю, Рылееву, Максимовичу, а впоследствии - Шевченко, Костомарову, Кулишу, многим другим и оказала влияние на их творчество.

Давно, однако, замечено, что из всех казачьих историй она - самая недостоверная. Слово "недостоверная" явно недостаточно для выражения степени извращения фактов и хода событий, изложенных в ней. Если про летопись Самойла Величко часто говорят, что она составлена неразборчивым компилятором, собиравшим без критики все, что попало, то у автора "Историй русов" виден ясно выраженный замысел. Его извращения - результат не невежества, а умышленной фальсификации. Это нашло выражение прежде всего в обилии поддельных документов, внесенных в "Историю". Мы знаем не мало подделок, сыгравших политическую рель - "Константинов дар", "Завещание Любуши", "Завещание Петра Великого" и проч., но сочинения, в котором бы история целого народа представляла сплошную легенду и измышление - кажется, не бывало. Появиться оно могло только в эпоху полной неразработанности украинской истории. До самой середины прошлого столетия не начиналось сколько-нибудь серьезного ее изучения.

В такое-то незрелое время появилась цельная, законченная, прекрасно написанная "История русов". Читатели самые образованные оказались беззащитными против нее. Осмыслить факт столь грандиозный фальсификации никто не был в состоянии. Не только простая публика, но и ученые-историки XIX века пользовались ею как источником и как авторитетным сочинением. Костомаров, всю жизнь занимавшийся историей Украины, только на склоне лет пришел к ясному заключению, что в "Истории русов" "много неверности и потому она... производила вредное в научном отношении влияние, потому что распространяла ложные воззрения на прошлое Малороссии". Автор памфлета явно строил свой успех на читательской неосведомленности и нисколько не заботится о приведении повествования хотя бы в некоторое соответствие с общеизвестными и бесспорными фактами. Можно пройти мимо его рассуждений о скифах, сарматах, печенегах, хазарах, половцах, которые все зачисляются в славяне. Можно доставить себе веселую минуту, читая производство имен хазар и казаков - "по легкости их коней, уподобляющихся козьему скоку". Но анекдотичность метода сразу же зарождает подозрение, как только дело доходит до "мосхов". Тут за филологической наивностью обнаруживается скрытая политика. Оказывается, этот народ, в отличие от других перечисленных, произошел не от князя Руса, внука Афетова, а от другого потомка Афета - от князя Мосоха, "кочевавшего при реке Москве и давшего ей сие название". Московиты или мосхи ничего не имеют общего с русами, и история их государства, получившего название Московского, совершенно отлична от истории государства русов. Умысел, скрытый под доморощенной лингвистикой, выступает здесь вполне очевидно.

"История русов" не только не признает единого общерусского государства Х-ХIII веков, но и населявшего его единого русского народа. Напрасно приписывают М.С. Грушевскому авторство самостийнической схемы украинское истории: главные ее положения - изначальная обособленность украинцев от великороссов, раздельность их государств - предвосхищены чуть не за сто лет до Грушевского. Киевская Русь объявлена Русью исключительно малороссийской. Удивляет только полнейшее равнодушие к этому периоду. Всему, что как-нибудь к нему относите, отведено не более пяти-шести страниц, тогда как чуть не триста страниц посвящено казачеству и казачьему периоду. Не Киев, а Запорожье, не Олег, Святослав, Владимир, а Кошка, Подкова, Наливайко оправляют дух и колорит "Истории русов". Экскурс в древние времена понадобился единственно ради генеалогии казачества. Оно, по словам автора, существовало уже тогда, только называлось "казарами". "Воины сии, вспомоществуя часто союзникам своим, а паче грекам, ... переименованы от царя Константина Мономаха из казар казаками и таковое название навсегда уже у них осталось".

Автор с негодованием отвергает версию, по которой казачество как сословие учреждено польскими королями. Малороссия - казачья страна от колыбели, но казаки - не простые гультяи, а люди благородного дворянско-рыцарского сословия. Их государство, Малая Русь, никогда никем не было покорено, только добровольно соединялось с другими, как "равное с равными". Никакого захвата Польшей и Литвой не было. Уния 1386 года - ни позорна, ни обидна. Именно тогда будто бы учреждено "три гетмана с правом наместников королевских и верховных военачальников и с названием одного коронным Польским, другого Литовским, а третьего Русским". Здесь "русские", то есть казачьи гетманы, объявлены, как и само казачество, очень древним институтом, а главное, им приписано не то значение предводителей казачьих скопищ, какими они были в XVI - XVII веках, до Богдана Хмельницкого, но правителей края, представителей верховной власти. Их приближают к образу и подобию монархов.

Расписав польско-литовский период как идиллическое сожительство с соседними народами и как времена полной национальной свободы, автор совсем иными красками изображает присоединение Малороссии к Москве. Это черный день в ее истории, а Богдан Хмельницкий - изменник.

Объявив казачество и гетманов солью земли, приписав им рыцарское и княжеское достоинство, утвердив за ними право на угодья и на труд крестьян "по правам и рангам", автор видит в них главных деятелей малороссийской истории. Нет таких добродетелей и высоких качеств, которыми они не были бы украшены. Любовь, их к отчизне и готовность жертвовать за нее своею кровью может сравниться с образцами древнеримского патриотизма, по доблести же и воинскому искусству они не имеют себе равных в мире. Победы их неисчислимы. Даже находясь в составе чужих войск, казаки играют всегда первенствующую роль, а их предводители затмевают своим гением союзнических полководцев. Михайло Вишневецкий, явившийся якобы на помощь москвичам при взятии Астрахани, оттесняет на второй план царских воевод и берет в свои руки командование. Только благодаря ему Астрахань оказывается завоеванной. Успехи русских под Смоленском в 1654 году объясняются не чем иным, как участием на их стороне полковника Золотаренко. Документальные источники свидетельствуют, что Золотаренко явился под Смоленск во главе не более, чем тысячи казаков, и, пробыв под осажденным городом пять дней, ушел, ничем себя не проявив. Это не помешало автору "Истории русов" сделать его героем смоленского взятия, приписав ему план и выполнение осады, и даже вложить в уста длинные наставления по части военного искусства, которые он читал царю Алексею Михайловичу. Любопытно также описание битвы при Лесном, где, как известно, Петром Великим разбит был корпус генерала Левенгаупта, шедший на соединение с Карпом XII. Оказывается, в этой битве трусливые москали, как всегда, не выдержали шведского натиска и побежали. Битва была бы неминуемо проиграна, если бы Петр не догадался прибегнуть к помощи малороссийских казаков, бывших при нем. Он употребил их как заградительный отряд, приказав беспощадно рубить и колоть бегущих. Казаки повернули москалей снова против неприятеля и тем закончили бой полной победой. Исход сражения под Полтавой точно так же решен не москалями, а казаками под начальством Палея. Чтобы не бросить тени на воинскую честь тех, что находились с Мазепой в шведском стане, автор отрицает их участие в Полтавском сражении. По его словам, Мазепа, перейдя к Карлу, держался... "строгого нейтралитета".

Казачьи подвиги спасали не одну Россию, но всю Европу. Принцу Евгению Савойскому не взять бы было Белграда, если бы Мазепа не отвлек крымские силы созданием военной базы в Самаре (о которой мы, кстати, ничего не знаем), а Салониками завладели цесарские войска единственно благодаря Палею, запершему татар в Бессарабии.

Но как объяснить слишком общеизвестные факты поражений казаков? В этих случаях непременно на помощь приходят всевозможные "измены" и "предательства". Молниеносное взятие Меньшиковым Батурина, базы мазепинцев, пришлось объяснить именно такой изменой. Приступ Меньшикова, оказывается, был отбит и сердюки наполнили ров трупами россиян; русские бежали и покрыли бы себя вечным позором, если бы не прилуцкий полковник Нос. Он убедил Меньшикова через старшину своего Сельмаху остановиться, вернуться и войти в город через тот участок укреплений, который находился под защитой самого Носа. Меньшиков послушался, вошел на рассвете тихонько в город, когда сердюки, отпраздновав вчерашнюю победу, крепко спали, и напал на них сонных.

Важная тема в "Истории русов" - зверства москалей. При взятии Батурина Меньшиков велел будто бы перебить всех поголовно, вплоть до младенцев. Жестокости, тут описанные, встречаются только в историях ассирийских царей или в походах Тамерлана. Перевязанных "сердюцких старшин и гражданских урядников" он колесовал, четвертовал, сажал на кол, "а дальше выдуманы новые роды мучения, самое воображение в ужас приводящие". Тела казненных Меньшиков бросал на съедение зверям и птицам и, покинув сожженный Батурин, жег и разорял по пути все малороссийские селения, "обращая жилища народные в пустыню". "Малороссия долго тогда еще курилась после пожиравшего ее пламени".

Зверства царского любимца не ограничились, по уверению "Истории русов", батуринскими избиениями, но распространились на тех чиновников и знатных казаков, что не явились "в общее собрание" для выборов нового гетмана. Они, по подозрению в сочувствии Мазепе, были преданы различным казням в местечке Лебедине, что около города Ахтырки". Казни были, разумеется, самые нечеловеческие, а казням предшествовали пытки "батожьем, гнутом и шиною, то есть разженым железом, водимым с тихостью или медленностью по телам человеческим, которые от того кипели, шкварились и воздымались".

Жертвами таких истязаний сделались якобы до девятисот человек. Сейчас можно только удивляться фантазии автора, но на его современников картина меньшиковских зверств производила, надо думать, сильное впечатление. Им неизвестно было, что число единомышленников Мазепы ограничивалось ничтожной горстью приближенных, что не только не было необходимости казнить людей по подозрению в сочувствии гетману, но и те из заговорщиков вроде Данилы Апостола и Галагана, которые, побыв с Мазепой в шведском стане, вновь перебежали к Петру,- не были ни казнены, ни лишены своих урядов. Данило Апостол сделался впоследствии гетманом. Дано было согласие сохранить жизнь и булаву самому Мазепе после того, как он, пробыв некоторое время в шведском стану, дважды присылал к Петру с предложением перейти снова на его сторону да привести заодно с собой короля Карла и его генералов.

Злостный пасквиль на Петра и Меньшикова, выведенных палачами украинского народа,- только одна из глав великой эпопеи московских жестокостей, развернутой на страницах "Истории русов". Изощряясь в подыскании красок для очернения русских, автор с чрезвычайной симпатией отзывается о шведах, пришедших с Карлом XII на Украину. Хорошо известно, что вели они себя там далеко не по-джентльменски. Карл был воинствующим протестантом и еще в Саксонии и в Польше успел насильственно обратить около восьмидесяти, костелов в лютеранские кирхи. К православной вере испытывал еще меньшее уважение. Церкви православные занимал для постоя и устраивал там конюшни. Известны многочисленные случай жестокостей по отношению к местному населению - сожжение деревень и истребление жителей. Отправляясь в Малороссию, король рассчитывал найти там богатые склады хлеба и всяческих припасов, заготовленных Мазепой, но придя не нашел ничего. Тогда начался грабеж украинского населения. "История русов" не упоминает о нем ни одним словом, приход Карла описывает так: "Вступление шведов в Малороссию нимало не похоже было на нашествие неприятельское, и ничего оно в себе враждебного не имело, а проходили они селения обывательские и пашни их как друзья и скромные путешественники, не касаясь ничьей собственности, и не делали вовсе тех озорничеств, своевольств и всех родов бесчинств, каковы своими войсками обыкновенно в деревнях делаются под титулом: " Я слуга царский ! Я служу Богу и Государю за весь мир христианский ! Куры, гуси, молодцы и девки, нам принадлежат по праву войны и по приказу его благородия ! " Шведы, напротив, ничего у обывателей не вымогали и насильно не брали, но где их находили, покупали у них добровольным торгом за наличные деньги. Каждый швед выучен был говорить по-русски к народу: "Не бойтесь ! Мы ваши, а вы наши !"

Мало было, однако сочинить подобную идиллию, надо было еще объяснить широко известный факт ожесточенной борьбы малороссийского населения со "скромными путешественниками". И тут автор "Истории русов" не остановился перед сочинением гнусного пасквиля на свой народ. Этот народ он уподобляет "диким американцам или своенравным азиатцам". Он находит, что, убивая шведов целыми партиями и по одиночке, украинцы делали это единственно по своей глупости; шведы - де вызывали их ярость тем, что не умели говорить по-русски и не крестились. Приводя в русский лагерь пленного шведа, малоросс получал за это "сначала деньгами по нескольку рублей, а напоследок по чарке горелки с приветствием: "Спасибо, хохленок!"

Автор злорадно уверяет, что за свое усердие, украинцы не были даже награждены. Награды и производства сыпались на великорусов, а они остались "притчею у людей". "И хотя они в истреблении армии шведской более всех показали ревности и усердия, хотя они около года губили шведов... остались без вознаграждения и уважения".

Автор с большим удовольствием описывает, как запорожцы, ушедшие с Мазепой в Турцию, мстили потом малороссийскому народу за его верность России, совершая набеги вкупе с татарами и бессарабцами.

Чрезвычайно искусно преподнесена в "Истории русов" мазепинская легенда. Хитрого, вкрадчивого карьериста, каким был Мазепа, нет и в помине. Перед нами - "отец отечества", ставящий благоденствие Украины выше собственной жизни. Современный читатель, хорошо знающий, что весь "патриотический" план Мазепы заключался в присоединении Украины к Польше на условиях Гадячского договора, не без любопытства прочтет о мудром намерении гетмана не приставать ни к одной из сторон. Ссылаясь на свой продолжительный политический опыт, он считает за благо не воевать ни со шведами, ни с поляками, ни с русскими, но, собрав собственное войско, быть готовым отстаивать свою землю от всякого, кто на нее посягнет. Согласно "Истории русов", такое войско у Мазепы существовало в момент вторжения Карла XII. Он будто бы стоял с ним на Десне, а свою главную квартиру учредил где-то между Стародубом и Новгород-Северским. Отсюда он и обратился будто бы к малороссам с воззванием.

Чтобы покончить с темой Мазепы и с ее трактовкой в "Истории русов", приведем выдержку из Костомарова, посвятившего Мазепе под конец своей жизни обширную монографию. Вот каким представляется ему это божество самостийников:

"Гетман Мазепа, как историческая личность, не был представителем никакой национальной идеи. Это был эгоист в полном смысле этого слова. Поляк по воспитанию и приемам жизни, он перешел в Малороссию и тем сделал себе карьеру, подделываясь к московским властям и отнюдь не останавливаясь ни перед какими безнравственными путями. Самое верное определение этой личности будет сказать, что это была воплощенная ложь. Он лгал перед всеми, всех обманывал - и поляков, и малороссиян, и царя, и Карла, всем готов был делать зло, как только представлялась ему возможность получить себе выгоду или вывернуться из опасности".

Появление "Истории русов" свидетельствует, что в конце XVIII - в начале XIX века все еще существовали люди, недовольные имперским правительством и облекавшие свое недовольство в старинные казачьи формы. Казалось бы, запорожская вольница добилась всего, о чем мечтала - богатства, власти, земель, крепостных крестьян. Чем могли питаться теперь ее антирусские настроения? Для подавляющего большинства прежней старшины - ничем. Мы знаем, что оно прекратило всякую фронду и стало оплотом самодержавия наряду с великорусским дворянством. Но осталась кучка не до конца "устроенных". Чтобы понять ее недовольство, надо пристальнее присмотреться к "Истории русов" с ее навязчивой идеей шляхетства-казачества. Это главная тема и политический нерв произведения.

Судя по тому, как часто кстати и некстати в книге подчеркивается рыцарское достоинство казаков, к каким изощренным приемам фальши прибегает автор, чтобы утвердить за ними шляхетские права, можно заключить о болезненной чувствительности этого пункта. Весь тон повествования похож на страстный ответ кому-то, кто оспаривает казачье дворянство. Перед нами драма той части потомков Кошек, Подков, Гамалеев, которая успела добиться всего, кроме прав благородного сословия.

Не было, кажется, случая, чтобы имперское правительство лишало малороссийского помещика земель и крестьянских душ только за то, что он не дворянин. Помещики продолжали владеть де-факто теми и другими, но сами отлично знали, что это противозаконно. Страдало их самолюбие и от таких "мелочей", как недопущение на первых порах в Шляхетский кадетский корпус (открытый в 1731 году) детей малороссов, "поелику-де в Малой России нет дворян". Казачество так быстро сделало помещичью карьеру, что не успело еще изгладиться из памяти его происхождение. Граф Румянцев в письмах к Екатерине II рассказывает, что при выборах в Комиссию по составлению Нового уложения редкое собрание обходилось без саморазоблачении, всегда кого-нибудь собственные же соседи публично уличали в отсутствии у него дворянского звания. Тогда обиженный вставал и начинал перечислять всех крупных вельмож - своих земляков, ведущих род либо "от мещан", либо "от жидов". Царское правительство смотрело на это сквозь пальцы, оно неуклонно вело политику превращения местных самочинных "аграриев" в российских дворян. Те же выборы в екатерининскую комиссию 1767 года, проводившиеся в Малороссии по сословному принципу, как во всей России, означали фактическое признание тамошних помещиков за дворян. Со времен царя Алексея Михайловича началась практика выдачи всевозможных грамот, закреплявших за панами в вечное потомственное владение земель и угодий. Совершенно ясное узаконение малорусского дворянства произведено распространением на Малороссию (в 1782 году) закона о губерниях и уравнением крестьян и помещиков обеих частей государства по указу 1783 года. Наконец, через два года явилась жалованная грамота Российскому Дворянству, относившаяся в одинаковой мере как к великорусам, тек и малорусам.

Но одно дело - общее законодательство, а другое бюрократическая практика. В скрипучей машине необъятной империи колеса вертелись не всегда гладко, на Украине оказалось столько оттенков и категорий панства, что их трудно было перевести на всероссийскую шкалу. Продолжал также действовать род государственного преступления, учиненного Богданом Хмельницким, который, получил согласие царя на небывало высокую цифру казачьего реестра в 60 тыс. человек, так и не составил этого реестра. Когда заходила речь о жаловании казакам и московское правительство требовало списки, их не оказывалось. Никто не знал, сколько в Малороссии казаков, и неизвестно было, кто казак, а кто мужик. Вопрос этот решался обычно по личному усмотрению старшины.

Дворянское звание закрепляли сначала за чинами войскового уряда, что было довольно просто, там белее, что большинству этих тузов шляхетство давно было пожаловано либо польскими королями, либо царями московскими. Сравнительно легко справились с полковой аристократией, приравняв полковников к бригадирам, полковых есаулов, хорунжих и писарей - к ротмистрам, сотников - к поручикам и т.д. Но оставалось много званий, которых табель о рангах не предвидела и не вмещала. С ними были вечные недоразумения, усугубленные деятельностью малороссийских депутатских дворянских собраний. Призванных разбирать права своей страждающей братии, они, по словам А. Я. Ефименко, "завели чуть-что не открытую торговлю дворянскими правами и дипломами". Все это способствовало недовольству и популярности того "учения", согласно которому казацким потомкам вовсе не нужно доказывать свое шляхетство, поскольку казачество извеку было шляхетским сословием.

До какой степени проблема "прав" тревожила умы и какой климат создавала она на Украине, можно судить по тому, что еще в шестидесятых годах XVIII века южное дворянство в массе своей не могло предъявить никаких документов в подтверждение своего "благородного" происхождения: объясняли это гибелью семейных архивов во время смут и войн. Однако, лет через пятнадцать-двадцать, ко времени возникновения комиссии о разборе дворянских прав в Малороссии до ста тысяч дворян явилось с превосходными документами и с пышными родословными.

Оказалось, что Скорападские, например, происходят от некоего "референдария над тогобочной Украиной". Раславцы - от польских магнатов Ходкевичей, Карновичи - от венгерских дворян, Кочубеи - от татарского мурзы. Афендики - от молдавского бурголаба, Капнисты - от мифического веницианского графа Капниссы, жившего на острове Занте. Появились самые фантастическиа гербы. Весь Бердичев трудилея над изготвлением бумаг и грамот для потомков сечевых молодцов. Когда да Герольдии дошли сведения о злоупотреблениях на почве гербов, она стала придирчивой и затруднила доступ в дворянство тем, кто еще не успел попасть туда. Особенные строгости начались с 1790 год.

В этот трудный для известной части, малороссийского шляхетства период, когда оно в тайне раздражено было против иператорского правительства возник рецидив казачьих настроений, вылившийся в сочинении фантастической "Истории русов".

Все, чем казачество оправдывало свои измены и "замятни", свою ненависть к Москве, оказались собранным здесь в назидание потомству. И мы знаем, что потомство возвело эту запорожскую политическую мудрость в символ веры. Стоит разговориться с любым самостийником, как сразу обнаруживается, что багаж его "национальной" идеологии состоит из басен "Истории русов", из возмущении проклятой Екатериной II, которая "зачіпала крюками за ребра и вішала на шибениці наших українських козаків". Казачья идеология сделана национальной украинской идеологией. В противоположность европейским и американским сепаратизмам, развивающимся чаще всего под знаком религиозных и расовых отличий, либо социально-экономических противоречий, украинский не может основываться ни на одном из этих принципов. Казачество подсказало ему аргумент из истории, сочинив самостийническую схему украинского прошлого, построенного сплошь на лжи, подделках, на противоречиях с фактами и документами. И это объявлено ныне "шедевром украинской историографии"


"Возрождение"

Процесс слияния малороссийского шляхетства с великорусским шел так быстро, что окончательно в упразднение гетманства при Екатерине не вызвало никакого сожаления. Если небольшая кучка продолжала твердить о прежних "правах", то очень скоро "желание к чинам, а особливо к жалованию" взяло верх над "умоначертаниями старых времен". Как только разрешился в благоприятную сторону вопрос о проверке дворянского звания, южнорусское шляхетство окончательно сливается с северным и становится фактором общероссийской жизни. Забвение недавнего автономистского прошлого было так велико, что, по словам того же Грушевского, "созидание национальной жизни" пришлось начинать "заново на пустом месте".

Все, что подходило под понятие национальной жизни на Украине в первой половине XIX столетия, представлено было любителями народной поэзии и собирателями фольклора, добрая половина которых состояла из "кацапов", вроде В. Пассека, И. Срезневского, А. Павловского. Даже Костомаров до двадцатилетнего возраста не знал, великорус он или малорус.

Что же до природных украинцев - Максимовича, Метлинского, Котляревского, Гребинки, то они не только не противопоставляли украинизма русизму, но всячески, подчеркивали свою общероссийскую природу, нисколько не мешавшую им быть украинцами. "Скажу вам, что я сам не знаю, какова у меня душа, хохлацкая или русская: Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни Малороссиянину перед русским, ни русскому перед Малороссиянином. Обе природы щедро одарены Богом и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой".

Эти слова Гоголя могут считаться выражающими настроения подавляющего числа тогдашних малороссийских патриотов. Весь их патриотизм заключался в простой, естественной, лишенной какой бы то ни было политической окраски, любви к своему краю, к его природе, этнографии, к народной поэзии, к песням и танцам. Самая деятельность их заключалась в собирании этих песен и сказок, в изучении языка и быта, в сочинении собственных стихов и повестей на этом языке. "Наступило, кажется, то время, когда познают истинную цену народности,- писал Максимович в предисловии к своему сборнику малороссийских песен, - начинает уже сбываться желание: да создастся поэзия истинно русская".

Этот человек, любивший Украину, никогда не забывал, что она - русская земля. "Уроженец южной Киевской Руси, где земля и небо моих предков, я преимущественно ей принадлежал и принадлежу доныне, посвящая преимущественно ей и мою умственную деятельность. Но с тем вместе, возмужавший в Москве, я также любил, изучал и северную Московскую Русь, как родную сестру нашей Киевской Руси, как вторую половину одной и той же святой Владимирской Руси, чувствуя и сознавая, что как их бытие

[несколько предложений потеряны из-за брака верстки выжимки]

фессор Харьковского и Киевского университетов, восторженный романтик и идеалист, страстный собиратель народной поэзии. В предисловии к своему сборнику южнорусских песен, выпущенному в Киеве в 1854 году, он писал все в том же духе единства русского народа и русской культуры: "Я утешался и одушевился мыслью, что всякое слово и памятник слова есть необходимая часть великого целого, законное достояние всего русского народа и что изучение и разъяснение их есть начало их общего самопознания, источник его словесного богатства, основание славы и самоуважения, несомненный признак кровного единства и залог святой братской любви между его единоверными и единокровными сынами и племенами".

Русское столичное общество не только не враждебно относилось к малороссийскому языку и произведениям на этом языке, но любило их и поощряло, как интересное культурное явление. Центрами новой украинской словесности в XIX веке были не столько Киев и Полтава, сколько Петербург и Москва.

Первый сборник старинных малороссийских песен, составленный князем М.А. Церетелевым, издан в 1812 году в Петербурге. Первая "Грамматика малороссийского наречия", составленная великорусом А. Павловским, вышла там же в 1818 году. "Малороссийские песни", собранные Максимовичем, напечатаны в Москве в 1827 году. В 1834 году там же вышло второе их издание. В Петербурге печатались Котляровский, Гребинка, Шевченко. Когда Гоголь прибыл в Петербург, он и в мыслях не держал каких бы то ни было украинских сюжетов, сидел над "Гансом Кюхельгартеном" и намеревался идти дорогой тогдашней литературной моды. Но вот через некоторое время пишет он матери, чтобы та прислала ему пьесы отца. "Здесь всех так занимает все малороссийское, что я постараюсь попробовать поставить их на театре". В Петербурге поэтов, писавших по-украински, пригревали, печатали, выводили в люди и создавали им популярность. Личная и литературная судьба Шевченко - лучший тому пример. "Пока польское восстание не встревожило умов и сердец на Руси - писал Костомаров, - идея двух русских народностей не представлялась в зловещем виде, и самое стремление к развитию малороссийского языка и литературы не только никого не пугало призраком разложения государства, но и самими великороссами принималось с братской любовью".

Говоря о "национальной жизни", Грушевский имел в виду не таких людей, как Метлинский и Максимович, и не любовь к народу и к народной поэзии. Национальные его устои связаны с радами, бунчуками, с враждой к Московщине. Но если этот национализм пришлось создавать "заново, на пустом месте", то каким чудотворным словом поднят был из гроба Лазарь казачьего сепаратизма? Штампованная марксистская теория без труда отвечает на этот вопрос: развитие капитализма, нарождение буржуазии, борьба за рынки.

Кого сейчас способно удовлетворить такое объяснение? Не говоря уже о внутреннем банкротстве самой теории, не существует, сколько нам известно, ни одной серьезной попытки приложения ее к изучению капиталистического развития на Украине в XIX веке. Капитализма собственно украинского, отличного от общероссийского, невозможно обнаружить, до такой степени они слиты друг с другом. А о борьбе за "внутренний рынок" смешно говорить при виде украинских богачей, сидевших в Москве и в Петербурге, как у себя дома.

Украинский национализм XIX века получил жизнь не от живого, а от мертвого периода - от кобзарских дум, легенд, летописей и прежде всего - от "Истории русов". Это не единственный случай. Существовало лет сто тому назад новокельтское движение, поставившее целью возродить кельтский мир в составе Ирландии, Шотландии, Уэлса и французской Бретани. Стимулом были древняя поэзия и предания. Но, рожденное не жизнью, а воображением, движение это дальше некоторого литературного оживления, филологических и археологических изысканий не пошло. Не получилось бы никаких всходов и на почве увлечения казачьей словесностью, если бы садовник-история не совершила прививку этой отрезанной от павшего дерева ветки к растению, имевшему корни в почве XIX века.

Казачья идеология правилась к древу российской революции и только от него получила истинную жизнь. То, что самостийники называют своим "национальным возрождением", было не чем иным, как революционным движением, одетым в казацкие шаровары. Это замечено современниками. Н. М. Катков в 1863 году писал: "Годе два или три тому назад вдруг почему-то разыгралось украинофильство. Оно пошло паралельно со всеми другими отрицательными направлениями, которые вдруг овладели нашей литературой, нашей молодежью, нашим прогрессивным чиновничеством и разными бродячими элементами нашего общества".

Ни Гоголь, ни Максимович, ни один из прочих малороссов, чуждых революционной закваски не прельстился "Историей русов", тогда как в сердцах революционеров и либералов она нашла отклик. И еще любопытнее: "первая попытка в поэзии связать европейский либерализм с украинскими историческими традициями была предпринята не украинцами, а великорусом Рылеевым".

Кондратий Федорович Рылеев были из тех одержимых, которые пьянели от слов "свобода" и "подвиг". Они их чтили независимо от контекста. Берясь за исторические сюжеты, он никогда с ними не знакомился сколько-нибудь обстоятельно, доверял первой попавшейся книге или просто басне. Не трудно представить, каким кладом оказались для него "История русов" и казачьи летописи, где что ни имя, то герой, что ни измена, то непременно борьба за вольность, за "права". Едва ли не большее число его "дум" посвящено украинскому казачеству. Наливайко, Богдан Хмельницкий, Мазопа, Войнаровский - все они борцы за свой край, готовые жертвовать за него кровью.

Чтоб Малороссии родной,
Чтоб только русскому народу
Вновь возвратить его свободу.
Грехи татар, грехи жидов,
Отступничество униатов,
Все преступления сарматов
Я на Душу принять готов.

Не менее благородные и возвышенные чувства звучат в "Войнаровском", где измена Мазепы рассматривается как "борьба свободы с самовластием".

Рылеев проложил тропу и к русофобии. Это те же стихи в "Войнаровском", что посвящены его жене казачке, стоически переносящей выпавшие на ее долю невзгоды.

Ее тоски незрел москаль,
Она ни разу и случайно
Врага страны своей родной
Порадовать не захотела
Ни тихим вздохом, ни слезой.
Она могла, она умела
Гражданкой и супругой быть.

Если не считать небольшой группы казакоманов, то не только в простом народе, но и в образованном малороссийском обществе времен Рылеева редко встречались люди, способные назвать "москаля" "врагом страны своей родной". Не трудно отсюда заключить о роли поэм "великоруса Рылеева". Облаченный им в римскую тогу казачий автономизм приобретал новизну и привлекательность, роднился с европейским освободительным движением, льстил местному самолюбию. Сословные путчи гетманской эпохи возводились в ранг жертвенных подвигов во имя свободы, а добычники и разбойники выступали в обличий Брутов и Кассиев.

Не надо забывать, что Рылеев - декабрист, а декабристский заговор в значительной мере и, может быть, в большей, чем мы предполагаем, был заговором украинско-польским. Эта его сторона наименее изучена, но игнорировать ее нельзя. Из показаний М. П. Бестужева-Рюмина перед следственной комиссией известно, что между Директорией южного декабристского общества и обществом польским заключено было в 1824 году формальное соглашение, по которому поляки обязывались "восстать в то же самое время, как и мы", и координировать свои действия с русскими повстанцам. Но в том сказалась только одна из сторон польской заинтересованности в русском бунте. Поляки много работали над разжиганием едва тлевшего под золой уголька казачьей крамолы и над объединением ее с декабристским путчем. Делалась ставка на возвращение Польше если не всей Малороссии, то на первый случай значительной ее части. По договору 1824 года южное общество обнадежило их получением Волынской, Минской, Гродненской части Виленской губерний. Но главные польские чаяния связывались с украинским автономистским движением. По словам С. Г. Волконского, поляки питали "большую надежду на содействие малороссийских дворян, предлагая им отделение Малороссии от России". От союза с малороссийским дворянством они ожидали большего, чем от офицерского восстания. Но в массе своей южные помещики оказались вполне лояльными по отношению к самодержавию. Только очень небольшая кучка встала

[несколько предложений потеряны из-за брака верстки выжимки]

потомков гетмане Данилы, но пройти мимо Общества соединенных славян вряд ли возможно. Своим если не возникновением, то направлением обязано оно поляку Ю.К. Люблинскому, связанному с патриотическими польскими организациями. Это он подсказал название и идею "Соединенных славян". Нигде пропаганда общности славян и федеративного всеславянского государства не велась так настойчиво, как среди поляков. Нигде в других краях, лозунг Соединенных славян, провозглашавший независимость каждой страны, не насаждается ими с таким старанием, как в Малой Руси.

В 1818 году основывается в Киеве масонская ложа "Соединенных славян", а через четверть века в Киеве же "Кирилло-Мефодиевское братство", поставившее во главу угла своей программы все то же славянское федеративное государство. Даже во второй половине XIX века идеей всеславянской федерации увлекался Драгоманов. И нигде, кроме Малороссии, не видим столь ясно выраженного польского влияния и польской опеки в отношении подобных организаций. Так, надпись "Jednosc Slowianska", украшавшая знак ложи "Соединенных славян", не оставляет сомнений в польском ее происхождении. Основателям и первым ее правителем был поляк Валентин Росцишевский, управляющим мастером - другой поляк Франц Харлинский, а в числе членов - Иосиф Проскура, Шимановский, Феликс Росцишевский и многие Другие местные помещики-поляки. А. Н. Пыпин и последующие историки считают эту ложу идейной матерью одноименного декабристского общества, хотя прямой связи между ними не установлено.

Существовали в Малороссии другие масонские организации, инспирированные или прямо созданные поляками. Была в Житомире ложа "Рассеянного мрака" и ложа "Тамплиеров", в Полтаве - ложа "Любовь к истине", в Киеве - "Польское патриотическое общество", возникшее в 1822 году, и тотчас же, как эхо, появившееся вслед за ним "Общество малороссов", состоявшее из поборников автономизма. "Где восходит солнце?" - гласил его пароль, и ответ: "В Чигирине".

Из дел следственной комиссии о декабристах видно, что резиденцией "Общества малороссов" был Борисполь, а "большая часть членов оного находятся в Черниговской губернии, а некоторые в самом Чернигове". М.П. Бестужев-Рюмин не очень выгодно о них отзывается: руководитель общества В. Л. Лукашевич "нравственности весьма дурной, в губернии презираем, и я слышал, что общество его составлено из людей его свойства". Это тот самый Лукашевич, что поднимал когда-то бокал за победу Наполеона над Россией. Он был одной из самых деятельных фигур в декабристско-малороесийско-польских взаимоотношениях. Кроме "Союза благоденствия" и "Малороссийского общества" мы его видим в ложе "Соединенные славян", в полтавской ложе "Любовь к истине", и говорили также, о его членстве в польских ложах.

Масонские ложи признаны были, по-видимому, наиболее удобный формой встреч и единения двух российских фронд - декабристской и украинствующей.

Декабристы, можно сказать, стояли у власти на Украине. Генерал-губернатором малороссийским был в то время князь Н. Г. Репнин - брат видного декабриста С.Г.Волконского и сам большой либерал. Стремясь быть "отцом" вверенного ему края и в то же время человеком "новых веяний", он приглашал к себе в дом людей свободомыслящих, среди которых первое место занимали члены декабристских южных обществ. У него можно было встретить и Пестеля, и Орлова, и Бестужева-Рюмина. Но к числу свободомыслящих он относил также людей, "свободомыслие" которых вызывалось незакончившейся к тому времени проверкой дворянских прав. Эти стародубские и лубенские маркизы Позы постоянно вертелись при генерал-губернаторском дворе, который до известной степени может рассматриваться как один из центров "возрождения" украинского сепаратизма.

Дочь князя Репнина Варвара Николаевна, благоговевшая перед подвигом своего дяди С. Г.Волконского и насквозь проникнутая духом декабризма, была в то же время почитательницей и покровительницей Тараса Шевченко. На этом примере видно, как российский космополитический либерализм преображался на украинской почве в местный автономизм. Декабристы первые отождествили свое дело с украинизмом и создали традицию для всего последующего русского революционного движения. Герцен и Огарев подражали им, Бакунин на весь мир провозгласил требование Польши, Финляндии и Малороссии, а петрашевцы, при всей неясности и неопределенности их плана преобразования России, тоже успели подчеркнуть свой союз с сепаратизмами, в том числе с малороссийским. Это одна из закономерностей всякого революционного движения. В. А. Маклаков, один из лидеров демократического лагеря, находясь уже в эмиграции, выразил это так: "Если освободительное движение в войне против самодержавия искало всюду союзников, если его тактикой было раздувать всякое недовольство, как бы оно ни могло стать опасным для государства, то можем ли мы удивляться, что для этой цели и по этим мотивам оно привлекло к общему делу и недовольство "национальных меньшинств ?"

Только немногим удалось устоять против этой логики, и первым среди них надо назвать Пушкина. Он тоже был "декабристом" и лишь случайно не попал на Сенатскую площадь. "История русов" была ему отлично знакома. Он напечатал отрывок из нее в своем "Современнике", но он не поставил дела Мазепы выше дела Петра и не воспел ни одного запорожца как борца за свободу. Произошло это не в силу отступничества от увлечений своей молодости и от перемены взглядов, а оттого, что Пушкин с самого начала оказался проницательнее Рылеева и всего своего поколения. Он почувствовал истинный дух "Истории русов", ее не национальную украинскую, а сословно-помещичью сущность. Теперь, когда нам известны вполне корыстные интересы, вызвавшие рецидив казачьих страстей, породивших "Историю русов", можно только удивляться прозорливости Пушкина.

Революционная русская интеллигенция в своем отношении к сепаратизму пошла путем не Пушкина, а Рылеева. "Украинофильство", под которым разумелась любовь не к народу малороссийскому, а к казацкой фронде, сделалось обязательным признаком русского освободительного движения. В развитии украинского сепаратизма оно было заинтересовано больше самих сепаратистов.


Казакомания Тараса Шевченко

При всем обилии легенд, облепивших имя и исказивших его облик, Шевченко может считаться наиболее ярким воплощением всех характерных черт того явления, которое именуется "украинским национальным возрождением". Два лагеря, внешне враждебные друг другу, до сих пор считают его "своим". Для одних он - "национальный пророк", причисленный чуть ли не к лику святых, дни его рождения и смерти (25 и 26 февраля) объявлены украинским духовенством церковными праздниками. Даже в эмиграции ему воздвигаются памятники при содействии партий и правительств Канады и США. Для других он предмет такого же идолопоклонства, и этот другой лагерь гораздо раньше начал ставить ему памятники. Как только большевики пришли к власти и учредили культ своих предтеч и героев - статуя Шевченко в числе первых появилась в Петербурге. Позднее в Харькове и над Днепром возникли гигантские монументы, величиной уступающие разве только статуям Сталина. Ни в России, ни за границей ни один поэт не удостоился такого увековечения памяти. "Великий украинский поэт, революционер и мыслитель, идейный соратник русских революционных демократов, основоположник революционно - демократического направления в истории украинской общественной мысли" - такова его официальная аттестация в советских словарях, справочниках и энциклопедиях. Она унаследована еще от подпольного периода революции, когда у всех интеллигентских партий и направлений он считался певцом "народного гнева".

Даже произведения его толкуются в каждам лагере по-своему. "Заповит", например, расценивался в свое время в русском подполье как некий революционный гимн. Призыв поэта к потомкам - восстать, порвать цепи и "вражьею злою кровью волю окропити" понимался там как социальная революция, а под злой кровью - кровь помещиков и классовых угнетателей.

Совсем иную трактовку дает самостийнический лагерь. В 1945 году, в столетнюю годовщину со дня написания "Заповита", он отметил его появление как величайшую веху в развитии национальной идеи, как призыв к национальной розни, ибо "кров ворожа", которую Днепр "поносе

[несколько предложений потеряны из-за брака верстки выжимки]

чай переплетения у "великого кобзаря" черт русской революционности с украинским национализмом.

Из Академии Художеств Шевченко вынес только поверхностное знакомство с античной мифологией, необходимой для живописца, да с некоторыми знаменитыми эпизодами из римской истории. Никакими систематическими знаниями не обладил, никакого цельного взгляда на жизнь не выработал. Он не стремился даже в противоположность многим выходцам из простого народа восполнять отсутствие школы самообразованием. По словам близко знавшего его скульптора Микешина, Тарас Григорьевич не шибко жаловал книгу. "Российскую общую историю,- пишет Микешин,- Тарас Григорьевич знал очень поверхностно, общих выводов из нее делать не мог; многие ясные и общеизвестные факты или отрицал или не желал принимать во внимание; этим оберегалась его исключительность и непосредственность отношений ко всему малорусскому". Некоторых авторов, о которых писал, он и в руки не брал, как, например, Шафарика и Ганку.

Видный социалист и украинофильский деятель М. П. Драгоманов не признавал и его хождения в народ, и пропаганды на Подоле, в Кириловке и под Каневом, о которой сейчас пишут в каждой биографии поэта советские историки литературы, но которая сплошь основана на домыслах. Кроме казацких речей о Божией Матери, никаких образцов его пропаганды не знаем.

Дворовой человек, чье детство и молодость прошли в унизительной роли казачка в барском доме, не мог, конечно, питать теплых чувств к крепостному строю. Но совершенно ошибочно делать из него на основании этих биографических фактов сознательного борца против крепостного права. Ничего похожего на некрасовскую "Забытую деревню" или на "Размышления у парадного подъезда" невозможно у него найти. Тарасу Григорьевичу суждено было дожить до освобождения крестьян. Начиная с 1856 года вся Россия только и говорила что об этом освобождении, друзья Шевченко, кирилло-мефодиевцы, ликовали; один он, бывший крепостной, не оставил нам ни в стихах, ни в прозе выражения своей радости.

Не было у Шевченко и связей с русскими революционными демократами. Его причастность к Кирилло-Мефодиевскому Братству, послужившая причиной ареста и ссылки была более случайной, чем причастность Достоевского к кружку петрашевцев.

Но если не социалист и не "революционный демократ", то гайдамак и пугачевец глубоко сидели в Шевченко. Он воспитался на декабристской традиции, называл декабристов не иначе, как "святыми мучениками", но воспринял из якобинизм не в идейном, а в эмоциональном плане. Не в трактатах Пестеля и Никиты Муравьева, а в "цареубийственных" стихах Рылеева и Бестужева увидел он свой декабризм.

Уж как первый-то нож
На бояр, на вельмож,
А второй-то нож
На попов, на святош,
И молитву сотворя,
Третий нож на царя!

В этом плане и воздавал он дань своим предшественникам.

... А щоб збудить
Хиренну волю, треба миром,
Громадою обух сталить;
Та добре выгострить сокиру -
Та и заходиться еже будить.

Особенно сильно звучит у него нота "На царя ! "

Царів, кровавих шинкарів,
У пута кутіі окуй,
В склепу глибокім замуруй.

На кого, кроме царей, направлялась ненависть Шевченко? Для всякого, кто дал себе труд прочесть "Кобзарь", всякие сомнения отпадают - на москалей. Даже в чисто любовных сюжетах, где украинская девушка страдает, будучи обманута, обманщиком всегда выступает москаль.

Кохайтеся чернобриві,
Та не з москалями,
Бо москалі - чужі люде,
Роблять лихо з вами.

Жалуясь Основьяненко на свое петербургское житье ("круком чужі люди"), он вздыхает: "тяжко, батько, жити с ворогами". Это про Петербург, выкупивший его из неволи, давший образование, приобщивший к культурной среде и вызволивший его впоследствии из ссылки.

Друзья давно пытались смягчить эту его черту в глазах русского общества. Первый его биограф М. Чалый объяснял все влиянием польской швеи - юношеской любви Шевченко, но вряд ли такое объяснение можно принять. Антирусизм автора "3аповіта" не от жизни и личных переживаний, а от книги, от национально-политической проповеди. Образ москаля, лихого человека, взят целиком со страниц старой казацкой письменности.

В 1858 году, возмущаясь Иваном Асаковым, забывшим упомянуть в числе славянских народов украинцев, он не находит других выражений, кроме как: "Мы же им такие близкие родичи: как наш батько горел, то их батько руки грел"! Даже археологические раскопки на юге России представлялись ему грабежом Украины - поисками казацких кладов.

Могилки вже розривають,
Та грошей шукають !

Сданный в солдаты и отправленный за Урал, Тарас Григорьевич, по словам Драгоманова, "живучи среди москалей солдатиков, таких же мужиков, таких же невольников, как он сам - не дал нам ни одной картины доброго сердца того "маскаля", какие мы видим у других ссыльных.... Москаль для него и в 1860 году - только "пройдисвіт", как и в 1840 году был только "чужий чоловік".

Откуда такай русофобия? Личной судьбой Шевченко она во всяком случае, не объяснима. Объяснение в его поэзии. Чтобы ни говорили советские литературоведы, лира Шевченко, не "гражданская" в том смысле, в каком это принято у нас. Она глубоко ностальгична и безутешна в своей скорби о невозвратном прошлом.

Де поділось козачество,
Червоні жупани ?
Де поділась доля-воля,
Бунчуки, гетмани?

Вот истинная причина "недоли". Исчез золотой век Украины, ее идеальный государственный строй, уничтожена казачья сила. "А що то за люди були тіі запорожці ! Не було й не буде таких людей!" Полжизни готов он отдать, лишь бы забыть их "незабутні" дела. Волшебные времена Палиев, Гамалиев, Сагайдачных владеют его душой и воображением. Истинная поэзия Шевченко - в этом фантастическом, никогда не бывшем мире, в котором нет исторической правды, но создана правда художественная. Все его остальные стихи и поэмы, вместе взятые, не стоят тех строк, где он бредит старинными степями, Днепром, морем, бесчисленным запорожским войском, проходящим, как видение.

О будущем своего края Тарас Григорьевич почти не думал. Раз как-то, следуя шестидесятнической моде, упомянул о Вашингтоне, которого "дождемся таки колись", но втайне никакого устройства, кроме прежнего казачьего, не хотел.

Оживуть гетмани в зопотім жупані;
Прокинеться дом; козак заспіва:
"Ні жида, ні ляха ", а в степах Украіни -
О Боже мій милий - блисне булава!

Перед нами певец отошедшей казачьей эпохи, влюбленный в ней, как Дон Кихот в рыцарские времена. До самой смерти героем и предметом поклонения его был казак.

Надо ли после этого искать причин русофобии? Всякое пролитие слез над руинами Чигирина, Батурина и прочих гетманских резиденций неотделимо от ненависти к тем, кто обратил их в развалины. Любовь к казачеству - оборотная сторона вражды к Москве.

Но и любовь и ненависть эти - не от жизни, не от современности. Поэт очень .рано, в самом начале своего творчества попал в плен к старой казачьей идеологии. По словам Кулиша, он пострадал от той первоначальной школы, "в которой получил то, что в нем можно было назвать faute de mieux образованием". По словам Драгоманова ни одна книга, кроме Библии, не производила на Тараса Григорьевича такого впечатления, как "История русов". Он брал из нее целые картины и сюжеты: Даже на самый чувствительный для него вопрос о крепостном праве на Украине, "летопись" давала свой ответ - она приписывала введение его москалям. Не один Шевченко, а все кирилло-мефодиевцы вынесли из нее твердое убеждение в москальском происхождении крепостничества. В "Книгах бытия украинского Народа" Костомаров писал: "А Німка цариця Катерина, курва всесвітная, безбожниця, убійниця мужа своего, востание доконала козацтво і волю, бо одібравши тих, котри були в Україні старшими, наділила іх панством і землями, понадовала ім вільну братію в ярмо і поробила одних панами, а других невольниками". Если будущий ученый историк позволял себе такие речи, то что можно требовать от необразованного Шевченко? Москали для него стали источником всех бедствий.

Ляхи були - усе взяли,
Кров повипивали,
А москалі й світ Божий
В путо закували.

Во всей эпопее Хмельнитчины Шевченко видел только печальный факт присоединения к Москве. Всенародного требования воссоединения с Россией он знать не хотел.

"Национальным поэтом" Шевченко объявлен не потому, что писал по-малороссийски и не потому, что выражал глубины народного духа. Этого как раз и не видим. Три четверти стихов и поэм его подражательны, безвкусны, провинциальны. Кулиш когда-то писал: если "само общество явилось бы на току критики с лопатою в руках, она собрало бы небольшое, весьма небольшое количество стихов Шевченко в житницу свою; остальное было бы в его глазах не лучше сору, его же возметает ветер от лица земли".

Многие до и после Шевченко писали по-украински, часто лучше его, но только он признан пророком. Причина: он первый воскресил казачью ненависть к Москве и первый воспел казачьи времена как национальные.


Идеология Кирилло-Мефодиевского братства

Слово "организация" плохо вяжется с маленьким кружком, известным под именем "Кирилло-Мефодиевского братства", возникшем в Киеве при университете Св. Владимира в 1846 - 1847 годах. Он не успел ни организоваться, ни начать действовать, как был ликвидирован полицией, усмотревшей в нем революционное общество вроде декабристского. Идеи насильственного ниспровержения государственного строя у его членов не было, но успели выработаться кое-какие взгляды на будущее устройство России и всех славянских стран. Это устройство представлялось на манер древних вечевых княжеств - Новгорода и Пскова. В бумагах Костомарова, самого восторженного из членов братства, сохранилась запись: "Славянские народы воспрянут от дремоты своей, соединятся, соберутся со всех концов земель своих в Киев, столицу славянского племени, и представители всех племен, воскресших из настоящего унижения, освободятся от чужих цепей, воссядут на горах (киевских) и загремит вечевой колокол у Св. Софии, суд, правда и равенство воцарятся. Вот судьба нашего племени, его, будущая история, связанная тесно с Киевом". "Матери городов русских" предстояла роль матери всех славянских городов.

Не трудно в этом отрывке уловить все тот же мотив "Соединенных славян", звучащий в названиях одного из декабристских обществ и киевской масонской ложи. При этом не обязательно предполагать, как это часто делают, идейную преемственность между декабристами и кирилло-мефодиевцами. Гораздо вернее допустить, что те и другие имели общего учителя панславизма в лице поляков. Недаром "Книги бытия украинского народа", написанные Костомаровым как некое подобие "платформы" братства, хранят на себе ясный след влияния "Книг польского народа и польского пилигримства" Мицкевича. Кроме того, во время их написания в 1846 году Костомаров часто встречался с поляком Зеновичем - бывшим профессором Кременецкого лицея, рассадника польского национализма, 3енович был ревностным поборником идеи всеславянского государства.

Главные принципы Кирилло-Мефодиевского кружка давно выяснены и сформулированы. Напомним, что Малороссия мыслилась в числе независимых славянских стран "как равная с равными" и: даже чем-то вроде лидера федерации. Независимая украинская государственность основывалась, таким образом, на европейском демократическом мировоззрении. На этом же строилась "внутренняя" политика.

Если не считать довольно бледных Гулака и Белозербкого, то самыми видными фигурами Кирилло-Мефодиевского братства были Шевченко, Кулиш и Костомаров. Шевченко "видным" был больше как поэт, чем как член братства, с которым был очень слабо связан. Вдохновителем, "теоретиком" и душой всей группы был Костомаров - молодой в то время профессор истории киевского университета. До восемнадцати лет будущий украинский патриот не знал даже малороссийского, языка. По крови он был полувеликорус-полумалорус. Отец его, воронежский помещик, был русским, но мать - украинка и происходила из крепостных. Костомаров сам рассказывает, как отец его, будучи уже пожилым человеком, облюбовал себя из числа своей дворни жену, бывшую в то время маленькой девочкой, отправил ее в Петербург учиться, поместил в институт для благородных девиц, и, когда она по окончании его вернулась образованной, воспитанной барышней, женился, на ней. Будущий историк, таким образом, родился и, вырос в семье совершенно русской по духу и по культуре. Малороссийские симпатии появились у него в Харькове по окончании университета и внушены были главным образом И. И. Срезневским, тоже великорусом, увлекшимся собиранием украинской народной поэзии и выпустившим в 30-х годах свои знаменитые "Запорожские древности". "Мною овладела какая-то страсть ко всему малороссийскому,- признавался Костомаров. - Я вздумал писать по-малорусски, но как писать? Нужно учиться у народа, сблизиться с ним. И вот я стал заговаривать с хохлами, ходил на вечерницы и стал собирать песни".

Но была еще одна причина любви его к малороссийскому народу-старинное его общественное устройство, совпадавшее с демократически-республиканскими идеалами историка. Казачество представлялось той республикой, к которой так лежало сердце будущего кирилломефодиевца. Распространение его устройства на всю Украину представлялось ему величайшим прогрессом и благодеянием для народа. "Незабаром були б на Вкраіні усі козаки, усі вільні і рівні, і не мала б Украіна над собою ні царя, ні пана, опричь Бога единого, і дивлячись на Украіну так бы зробилось і в Польщі, а там і в других словянських краях". Сильного соперника казачество имело только в лице Господина Великого Новгорода. Перед этой древнерусской республикой Костомаров благоговел настолько, что когда его после следствия по делу кирилломефодиевцев отправляли из Петербурга в ссылку, он, проезжая мимо Новгорода и завидев издали купола св. Софии, встал в коляске, снял шляпу и разразился такими шумными приветствиями древней колыбели народоправства, что сидевший с ним рядом жандарм пригрозил вернуть его снова в Третье Отделение, если он не сядет и не перестанет витийствовать.

Костомаров разрывался в своей любви между Новгородом и Украиной, и трудно сказать, кого из них любил больше. Причиной, по которой его республиканско-демократические мечтания вылились в украинофильские формы, были все те же легенды и летописи казачества, "Открывшие глаза" историку На запорожский республиканизм".

Еще раз надо вспомнить и юный возраст кирилломефо-диевцев, и романтизм, породивший повальное увлечение этнографией, филологией, историей, вспомнить полную неизученность украинской истории, чтобы понять, почему даже такие люди, как Костомаров, составившие себе впоследствии ученое имя, попали в плен к фальсифицированное истории. Человек пылкий, увлекающийся, он всей душой принялся служить тому писанию, в которое уверовал. Все эти ранние статьи Костомарова написаны без достаточного знакомства с предметом и совершенно не аргументированы. Порой кажется, что их писал не историк. Первое глубокое погружение в исторические источники произошло в 50-х годах, когда он начал работать над историей Богдана Хмельницкого, и он медленно освобождается от духовного плена "Истории русов". Окончательно освободился только под конец жизни. Демократом и народолюбцем остался навсегда, но занятия малороссийской историей произвели в его украинско-националистических воззрениях целый переворот. Хищные крепостнические устремления казачества открылись ему в полной мере, и мы уже не слышим под конец жизни историка восторженных гимнов запорожскому лыцарству. Ясна стала несправедливость и нападок на Екатерину II, как главную виновницу закрепощения украинского крестьянства. Под конец Костомаров вынужден был назвать "Историю русов" "вредным" произведением. Вытаскивая из своего ученого мышления одну за другой занозы, вонзившиеся туда в молодости, Костомаров незаметно для себя ощипал все своё национально-украинское оперение. Оставшись украинцем до самой смерти, он, тем не менее, подверг очень многое строгой ревизии. Даже царь Московский перестает быть "идолом и мучителем". В 1882 г. в статье "Задачи украинофильства" он упоминает о царе в совсем ином тоне: "Малорус верен своему царю, всей душой предан государству; его, патриотическое чувство отзывчиво и радостью и скорбью к славе и к потерям русской державы ни на волос не менее великоруса, но в своей домашней жизни, в своем селе или хуторе, он свято хранит заветы предковской жизни, все ее обычаи и приемы, и всякое посягательство на эту домашнюю святыню будет для него тяжелым незаслуженным оскорблением". Под старость он перестает приписывать малороссам несуществующую у них враждебность к единому российскому государству, перестает возбуждать и натравливать их на него. Политический национализм представляется ему отныне делом антинародным, разрушающим и коверкающим духовный облик народа. Таковы, например его высказывания против упорного стремления некоторых кругов искусственно создать новый литературный язык на Украине.

Сходную с Костомаровым эволюцию совершил Пантелеймон Александрович Кулиш. Правда, взгляды его излагать очень трудно по причине непостоянства. Он часто и круто менял свои точки зрения на украинский вопрос. Зато в государственно - политических воззрениях оставался более или менее тверд: подобно прочим кирилломефодиевцам никогда не отрекался от республиканско - федералистических убеждений.

Так же, как Костомаров, он начал с этнографии, с увлечения народной поэзией, и первоначально его украинство мало чем отличалось, от украинства Метлинского или Максимовича. Кирилло-мефодиевская идеология отразилась впервые а его "Повести об украинском народе", напечатанной в 1846 году. Это "вольный" очерк истории Украины, с ясно проступающей мыслью, что она могла бы быть в прошлом самостоятельной, если бы не измена малороссийского дворянства и не московское владычество.

К этому же времени относятся антирусские выпады в духе "Истории русов", обвинение имперского правительства во введении "неслыханного в Малороссии закрепощения свободных поселян", в бесчисленных притеснениях простого народа, в грабеже земель, во "введении, в малороссийский трибунал великорусских членов".

По словам Костомарова, в 60-х годах Кулиша "считали фанатиком Малороссии, поклонником казатчины; имя его неотцепно прилипало к так называемому украинофильству". После этого происходит метаморфоза. Лет на десять он умолкает, сходит со страниц печати и только в 1874 году снова появляется. В этом году вышла первая книга его трехтомного сочинения "История воссоединения Руси". Кулиш подверг рассмотрению важнейшее событие в ее судьбе - восстание Хмельницкого и присоединение к Москве. Он поднял гору материала, перебрал и передумал прошлое своего края и, по словам того же Костомарова, "совершенно изменил свои воззрения на свое малорусское, и на прошедшее, и на современное". Широкое знакомство с источниками, критическое отношение к фальсификациям, представили ему казачество в неожиданном свете. Рыцарские доспехи, демократические тоги были совлечены с этого разбойного антигосударственного сборища.

Освободившись сам от обольщений казачьей лжи и фальши, Кулиш понял, как портит эта ложь поэзию Шевченко, которого он сравнивал некогда с Шекспиром и Вальтером Скоттом. По его словам, отвержение многого, что написано Шевченкой в его худшее время, было бы со стороны общества "актом милосердия к тени поэта".

Появился стихотворный отпор ему по поводу славы Украины. Творец "Заповіта" считал ее казацкой славой, которая никогда не "поляже". Кулиш уверял, что она "поляже", что казаки не украшение, а позор украинской истории.

Не героі правди й волі
В комиші ховались
Та з татарином дружили,
З турчином еднались.
............
Павлюківці й Хмельничане,
Хижаки - пьяниці,
Дерли шкуру з Украіни
Як жиди з телиці,
А зідравши шкуру, мъясом
З турчином ділились,
Поки всі поля кістками
Білим покрились.

Осудил Кулиш и свою прежнюю литературную деятельность. Про "Повесть об украинском народе", где впервые ярко проявились его националистические взгляды, он выразился сурово, назвав ее "компиляцией тех шкодливых для нашего разума выдумок, которые наши летописцы выдумывали про ляхов, да тех, что наши кобзари сочиняли про жидов, для возбуждения или для забавы казакам пьяницам, да тех, которые разобраны по апокрифам старинных будто бы сказаний и по подделанным еще при наших прадедах историческим документам. Это было одно из тех утопических и фантастических сочинений без критики, из каких сшита у нас вся история борьбы Польши о Москвою".

Кулиш начал с таким же пылом ополчаться на прежних своих идолов, с каким некогда служил им. Недостаток образования, недостаток научных знаний в области отечественной истории стал в его главах величайшим пороком и преступлением, которого он не прощал националистически настроенной интеллигенции своего времени. Тон его высказываний об этой интеллигенции становится язвительным и раздражительным. Попав в начале 80-х годов в Галицию, он приходит в ужас от тамошних украинофилов, увидев тот же ложный патриотизм, основанный на псевдонауке, на фальсифицированной истории, еще в большей степени, чей в самой Украине. Деятели галицийского национального движения потрясли его своим духовным и интеллектуальным обликом. В книге "Крашанка", выпущенной в 1882 году во Львове, он откровенно пишет об этих людях, не способных "подняться до самоосуждения, будучи народом, систематически подавленным убожеством, народом, последним в цивилизации между славянскими народами".


"Преследование" украинского языка

Из предыдущих глав видно, что не только вражды правящей России к малороссийскому языку не существовало, но была определенная благожелательность. Петербургские и московские издания на украинском языке - лучшее тому свидетельство. Благожелательность эта усилилась в царствование Александра II.

Преподавание на простонародном разговорном языке было в программе Кирилло-Мефодиевского братства. Оправдывалась это соображениями культурного прогресса. Главной целью был не язык сам по себе, а мужицкая грамотность. Поднять образовательный уровень простого народа считали возможным только путем преподавания на том наречии, на котором народ говорит. Кирилло-мефодиевцы не связывали с этим намерения отделиться от общерусского литературного языка. Напротив, преподавание на своем наречии способствовало бы, по их мнению, скорейшему приобщению малоруса к литературному языку и к сокровищам общерусской культуры.

Идея преподавания на простонародном наречии - отчасти западного происхождения. Там она горячо обсуждалась и породила обширную литературу. Отголоском ее в России были учебники на тульском наречии, которые писал впоследствии Л. Н. Толстой для своей яснополянской школы. То же собиралось делать вятское земство.

В 1861 году возникла идея печатания официальных документов по-малороссийски и первым таким опытом должен был быть манифест 19 февраля об освобождении крестьян. Инициатива исходила от Кулиша и была положительно встречена на верхах. 15 марта 1861 года последовало высочайшее разрешение на перевод. Но когда перевод был сделан и через месяц представлен на утверждение Государственного совета, его не сочли возможным принять. Кулиш еще до этого имел скандальный случай перевода Библии с его знаменитым "Хай дуфае Сруль на Пана" (Да уповает Израиль на Господа). Теперь, при переводе манифеста, сказалось полное отсутствие в малороссийском языке государственно-политической терминологии. Украинофильской элите пришлось спешно ее сочинять. Сочиняли путем введения полонизмов или коверканья русских слов. В результате получилось не только языковое уродство, но и совсем непонятный малороссийскому крестьянину текст, по крайней мере менее понятный, чем обычный русский. Напечатанный впоследствии в "Киевской старине", он служил материалом для юмористики.

Но когда в 1862 году Петербургский Комитет грамотности возбуждает ходатайство о введение в народных школах Малороссии преподавания на местном наречии, оно принимается к рассмотрению и сам министр народного просвещения А.В. Головнин поддерживает его. По всей вероятности, проект этот был бы утвержден, если бы не начавшееся польское восстание, встревожившее правительство и общественные круги.

Выяснилось, что повстанцы делали ставку на малороссийский сепаратизм и на разжигание крестьянских аграрных волнений на юге России посредством агитационных брошюр и прокламаций на простонародном наречии. И тут замечено было, что некоторые украинофилы охотно сотрудничали с поляками на почве распространения таких брошюр. Найденные при обыске у польских главарей бумаги обнаружили прямые связи украинских национализма с восстанием. Едва ли не главными информаторами, раскрывшими правительству глаза на связь украинского национализма с восстанием, были сами же поляки, только не те, что готовили восстание, а другие - помещики правого берега Днепра. Сочувствуя восстанию и налаживая связи его вожаков с украинофилами, они пришли в величайшее смятение, когда узнали, что повстанцы берут курс на разжигание крестьянских бунтов на Украине. Лозунг генерала Марославского о пробуждении "нашей запоздавшей числом Хмельнитчины" был для них настоящим ударом. Пришлось выбирать между освобождением Польши и целостью своих усадеб. Они выбрали последнее.

Собрав таким путем сведения о характере украинофильства, в Петербурге решили "пресечь" крамолу. Будь это в какой-нибудь богатой политическим опытом европейской стране, вроде Франции, администрация уладила бы дело без Шума, не дав повода для разговоров и не вызывая ненужного недовольства. Но русская правящая среда такой тонкостью приемов не отличалась. Кроме циркуляров, приказов, грозных окриков, полицейских репрессий в ее инструментарии значилось никаких других средств. Проекту преподавания на малороссийском языке не дали ходу, а печатание малороссийских книг решили ограничить.

18 июля 1863 года Министр внутренних дел П.Л. Валуев обратился с "отношением" к министру народного просвещения А. В. Головнину, уведомляя его, что, с монаршего одобрения, он признал необходимым временно "впредь до соглашения с министром народного просвещения, обер-прокурором Святейшего Синода и шефом жандармов" дозволять к печати только такие произведения на малороссийском языке, "которые принадлежат к области изящной литературы", но ни книг духовного содержания, ни учебников, ни "вообще назначаемых для первоначального чтения народа" - не допускать. Это первое ограничение самим министром было названо "временным" и никаких серьезных последствий не имело - отпало на другой же год. Но оно приобрело большую славу по причине слов: "малороссийского языка не было, нет и быть не может", употребленных Валуевым. Слова эти, выхваченные из текста документа и разнесенные пропагандой по всему свету, служили как бы доказательством презрения и ненависти официальной России к украинскому языку как таковому. Большинство не только читателей, но и писавших об этом эпизоде ничего о нем, кроме этой одиозной фразы, не знало, текста документа не читало. Между тем у Валуева не только не видно презрения к малороссийскому языку, но он признает ряд малороссийских писателей, на этом языке "отличившихся более или менее замечательным талантом". Он хорошо осведомлен о спорах, ведущихся в печати, относительно возможности существования самостоятельной малороссийской литературы, но сразу же заявляет, что его интересует не эта сторона проблемы, а исключительно соображения государственной безопасности.

"В последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер, вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литературным". Прежняя малороссийская письменность была достоянием одного лишь образованного слоя, "ныне же приверженцы малороссийской народности обратили свои виды на массу непросвещенную, и те из них, которые стремятся к осуществлению своих политических замыслов, принялись под предлогом распространения грамотности и просвещения за издание книг для первоначального чтения, букварей, грамматик, географии и т.п. В числе подобных деятелей находилось множество лиц, о преступных действиях которых производилось следственное дело в особой комиссии". Министра беспокоит не распространение малороссийского слова как такового, а боязнь антиправительственной пропаганды на этом языке среди крестьян. Не следует забывать, что выступление Валуева предпринято было в самый разгар крестьянских волнений по всей России и польского восстания. Его и пугает больше всего активность поляков: "Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и потому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков".

Ни в отношении Валуева, ни в каких других высказываниях членов правительства невозможно найти враждебных чувств к малороссийскому языку. А. В. Головнин, министр народного просвещения, открыто возражал против валуевского запрета. Впоследствии, в эпоху второго указа, министерство земледелия печатало аграрные брошюры по-малороссийски, не считаясь с запретами.

Что же касается знаменитых слов о судьбах малороссийского языка, то необходимо привести полностью всю ту часть документа, в которой они фигурируют. Тогда окажется, что принадлежат они не столько Валуеву, сколько самим малороссом. Министр ссылается на затруднения, испытываемые петербургскими и киевскими цензурными комитетами, в которые поступают большинство перечисленных им книг "для народа" и учебников. Комитеты боятся их пропустит по той причине, что все обучение в малороссийских школах ведется на общерусском языке и нет еще разрешения о допущении в училищах преподавания на местном наречии. "Самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нот и быть на может и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный, влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами и в особенности поляками, так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных России и губительных для Малороссии".

Из этого отрывка видно, что выраженное в нем суждение принадлежит не самому Валуеву, а представляет резюме соответствующих высказываний "большинства малороссиян". Очевидно, что "большинство" не воспринимало правительственные запреты, как "национальное угнетение".

Валуевеский запрет продолжался недолго, но через тринадцать лет в 1876 году снова издан указ, запрещавший появление газет, духовной, общественно-политической литературы, а также концертов и театральных, представлений на украинском языке. Только исторические памятники и беллетристику можно было по-прежнему печатать невозбранно. Этому предшествовало закрытие киевского отдела Русского географического общества, считавшегося центром украинофильства.

Опять, как в случае с Валуевым, русское общество ответило на правительственное мероприятие протестами и демонстрациями. Петербургский профессор Орест Миллер плакал однажды на публичном собрании по поводу того, что "нашим южным братьям не дают Божьего слова читать на родном языке". Но, как и при Валуеве, указ 1876 года преследовал все ту же цель государственной безопасности. На этот раз паника перед призраком развала государства началась среди самих украинцев.

Появление указа связано с именем М. В. Юзефовича - большого патриота своего края и любителя народного слова. Никаким противником родного языка его нельзя представить. Он усмотрел за невинной по внешности деятельностью "культурнических" организаций, в частности "Громады", призрак отделения Малороссии от России и даже угрозу существующему строю и поднял тревогу. Он не успокоился до тех пор, пока власти не учредили в 1875 году особой комиссии по расследованию этого дела. Приглашенный в комиссию, он представил сведения о связях "грамодян" с Галицией и об участии их в польско-австрийской интриге, направленной к отторжению Малороссии.

Мы сейчас полагаем, что никакого серьезного участия в этой интриге они не принимали, но человеку того времени не так просто было в этом разобраться. Даже Драгоманов, писавший в 1873 году разъяснительные статьи в галицкой "Правда" с целью убедить галичан в полном отсутствии на Украине сепаратизма, тем более австрофильской партии, должен был признать наличие "двух-трех масок, размахивающих картонными мечами". Какие-то, пусть ничтожные по численности, элементы, связанные с галицкими деятелями, существовали среди "громадян". Знал, быть может, Юзефович об их деятельности такое, чего мы еще не знаем. В особенности напуган он был тем, что галицкая печать запестрела с некоторых пор статьями и заметками, о народном недовольстве в Малороссии и о желании её присоединиться к Австрии. Дошло до того, что там начали примеривать к Украине корону св. Стефана Угорского, заводили речи о "Киевоском Королевстве". Один из галицких деятелей Сичинский в заседаниях сейма говорил "про можливость Ukrainiam convertere политично до Австрии, як религійно до Риму". Результатом расследования было закрытие киевского, отдела Географического общества и ограничение малороссийской печати.

Несмотря на шум, поднятый вокруг Указа 1876 года, никаким ударом для украинского

[несколько предложений потеряны из-за брака верстки выжимки]

шения, листки и брошюры печатались при полном попустительстве властей. Некий Тарас Новак имел случай беседовать в 1941 году с престарелой вдовой драматурга Карпенко-Карого - Софьей Витальевной Тобилевич, вспоминавшей с восторгом о гастролях театра Кропивницкого как раз в годы "реакции". Театр встречал великолепный прием по всей России, особенно в Москве и Петербурге. Его пригласили ко двору, в Царское Село, где сам император Александр III наговорил актерам всяческих комплиментов. Когда же Кропивницкий пожаловался одному из великих князей на киевского генерал-губернатора, не допускавшего (во исполнение указа) спектаклей театра в Киеве, то великий князь успокоил: об "этом старом дураке" он поговорит с министром внутренних дел. После этого препятствий не чинилось нигде.

Хотя формально и официально все ограничения украинской печати отпали только в 1905 году, фактически они не соблюдались с самого начала. Не успели опубликовать указ, как началось постепенное его аннулирование. Сама киевская и харьковская администрация подняла вопрос перед правительством о ненужности и нецелесообразности запретов. Указ 1876 года никому кроме самодержавия вреда не принес. Для украинского движения он оказался манной небесной. Не причиняя никакого реального ущерба, давал ему Долгожданный венец мученичества.


Галицийская школа

Уже к концу прошлого столетия Галицию стали называть украинским Пьемонтом, уподобляя ее роль той, которую Сардинское королевство сыграло в объединении Италии. Несмотря на претенциозность это сравнение оказалось в какой-то степени верным. В конце 70-х годов Львов становится штаб-квартирой движения. Здесь выдаются патенты на истинное украинофильство. Широко пропагандируется идея национального тождества между галичанами и украинцами. Галицию начинают именовать не иначе, как Украиной. Сейчас, благодаря советской власти, это имя столь прочно вошло в употребление, что только историки знают о незаконности такого присвоения. Если на самой, Украине оно возникло лишь в конце XVI - начале XVII века и до самого 1917 года жило на положении прозвища, не имея надежды вытеснить историческое имя Малороссии, то в Галиции ни народ, ни власти слыхом не слыхали про Украину. Именовать ее так начала кучка интеллигентов в конце XIX века.

Несмотря на все ее усилия "Украина" и "украинец" дальше страниц партийной прессы не распространялись. Было ясно, что без чьей-то мощной поддержки чужое имя не привьется. Возникла мысль ввести его государственным путем. У кого она возникла раньше, у галицких украинцев или у австрийских чиновников - трудно сказать. Впервые термин "украинский" употреблен был в письме императора Франца Иосифа от 5 июня 1912 года парламентскому русинскому клубу в Вене. Но поднявшиеся толки, особенно в польских кругах, вынудили барона Гейнольда, министра внутренних дел, выступить с разъяснением, согласно которому термин этот употреблен случайно в результате редакционного недосмотра. После этого официальные венские круги воздерживались от повторения подобного опыта. Только в глухой Буковине, откуда вести не проникали в широкий мир, завели примерное 1911 года обычай требовать от русских богословов, кончавших семинарию, письменного обязательства: "Заявляю, что отрекаюсь от русской народности, что отныне не буду называть себя русским; лишь украинцем и только украинцем". Священникам, не подписавшим такого документа, не давали прихода.

Утвердили и узаконили за Галицией название Украины большевики в 1939 году после раздела Польши между Сталиным и Гитлером. Они еще задолго до захвата Галиции начали именовать ее "Западной Украиной", что оказалось чрезвычайно удобным сточки зрения последовавшего "воссоединения".

Но не только по именам, а и по крови, по вере, по культуре Галиция и Украина менее близки между собой, чем Украина и Белоруссия, чем Украины и Великороссия. Из всех частей старого киевского государства Галицкое княжество раньше и прочнее других подпало под иноземную власть и добрых пятьсот лет пребывало под Польшей. За эти пятьсот лет ее русская природа подвергалась величайшим насилиям и испытаниям. Ее колонизовали немецкими, мадьярскими, польскими и другими нерусскими выходцами. Особенно жестоким был их наплыв при Людовике Венгерским, когда Галиция (Червонная Русь) отдана была в управление силезскому князю Владиславу Опольскому. С тех пор в жилах галичан течет немало чужой крови. К расовым отличиям надлежит прибавить отличия религиозные. Галиция первая из древних русских земель отступила от православия и приняла унию. Наконец, язык ее совсем не тот, что в Надднепрянщине. Даже наспех созданная "литерацка мова", объявленная общеукраинской, неспособна скрыть существование двух языков, объединенных только орфографией.

Украина училась в общерусских, школах, читала русские книги и впитывала русскую образованность. Галиция училась по-польски, а потом, в ХIХ веке, по-немецки. Несмотря на сильное развитие русофильства во второй половине XIX века каждый образованный галичанин гораздо меньше имел понятия о Пушкине, Гоголе, Лермонтове, Гончарове, Толстом, Достоевском, чем о Мицкевиче, Словацком, Выспянском, Сенкевиче. Замечено, что даже сведения о России и Украине почерпались галичанами чаще всего из немецкой печати.

С тех пор как после раздела Польши Галиция перешла под власть Австро-Венгрии, она представляла глу6окую провинцию, где племя русинов или рутенов, как его называли австрийцы, насчитывавшее в XIX веке менее двух миллионов душ, жило вперемешку с поляками. Преобладающее, попросту говоря господствующее, положение принадлежало полякам. Они были и наиболее богатыми и наиболее образованными; представлены преимущественно помещиками, тогда как русины почти сплошь крестьяне и мещане. Драматический момент во взаимоотношениях между Русью и Польшей заключается в том, что там, где эти две народности тесно сожительствовали друг с другой, первая всегда находилась в порабощении и в подчинении у второй. Русинская народность стояла накануне полной потери своего национального обличья. Все, что было сколько-нибудь интеллигентного и просвещенного, а это было преимущественно духовенство, говорило и писало по-польски.

Для богослужебных целей имелись книги церковнославянской печати, а все запросы светского образования удовлетворялись исключительно польской литературой. Путешественники, посещавшие Галицию в 60-х годах, отмечают, что беседа в доме русинского духовенства во Львове велась не иначе, как на польском языке. И это в то время, когда в Галиции появились признаки "пробуждения" и начали говорить о создании собственного языка и литературы. Что же было в первой половине столетия, когда ни о каких национальных идеях помину небыло? Лучше всего об этом рассказывают сами галичане. Перед нами воспоминания Якова Головацкого - одного из авторов знаменитой "Русалки Днестровой" (первого литературного сборника на русинском наречии, вышедшего в 1887 году). Он происходил из семьи униатского священника и признается, что отец с матерью всегда говорили по-польски и только с детьми по-русски (то есть по-русински). Отец его читал проповеди в церкви "из тетрадок, писанных польскими буквами". Когда в церкви бывала графиня с дворскими паннами или кто-нибудь из подпанков, то отец Головацкого говорил проповедь по-польски. Самого его отец учил грамоте "по печатному букварю церковнославянской азбуки" - это называлось читать по-русски,- но писать по-русски он не научился, так как ни отец, ни дьяк не умели писать русской скорописью. Тот же Головацкий рассказывает эпизод из времени своего пребывания во львовской семинарии. Власть польского языка и польской культуры выступает в этом рассказе с предельной выразительностью. "Пасторалисты,- пишет он,- дали себя слово не говорить проповедей даже во львовских церквах иначе, только по-русски. Плешкевич первый приготовил русскую проповедь для городской церкви, но подумайте, якова (какова - К. Л.) была сила Предубеждения и обычая! Проповедник вышел, на амвон, перекрестился, сказал славянский текст и, посмотрев на интеллигентную публику, не мог произнести русского слова. Смущенный до крайности, он взял тетрадку и, заикаясь, переводил (на польский язык - К. Л.) свою проповедь и с трудом кончил оную. В семинарии решили, что во Львове нельзя говорить русских проповедей, разве в деревнях".

Русинское самосознание спало глубоким сном, и народ медленно, но неуклонно врастал в польскую народность.

Здесь не место рассказывать, как произошло его национальное пробуждение. Важно,- что это было за пробуждение? Ответ дан давно, о нем можно прочесть даже у Грушевского. Пробуждение было русское. Во всех австро-венгерских владениях, населенных осколками русского племени - в Галиции, в Буковине, в Угорской Руси- национальное возрождение понималось как возвращение к общерусскому языку и к общерусской культуре.

Затираемое поляками, венграми, румынами, немцами, население этих земель стихийно тяготело к России как к своей метрополии. Совершенно гипнотизирующее действие произвело на него движение стотысячной армии Паскевича в 1849 году, шедшей на подавление венгерского восстания. Она не только ослепила его своей мощью и окружила образ России нимбом непобедимости, но простой народ, живший в деревнях и местечках, был глубоко взволнован тем, что вся эта армада говорила на совершенно понятном, почти местном языке. Для угорских русин пришествие русских было величайшим торжеством.

Придавленные мадьярским засильем, они видели в Паскевиче своего освободителя. Среди них давно уже началось брожение против мадьяр, и один из деятелей этого движения Адольф Добрянский вынужден был даже бежать в Галицию, где его застал приход русской армии. Добрянскому удалось добиться назначения его императорским австрийским комиссаром при русской армии, в каковом звании он и прибыл к себе на родину. По его инициативе была послана в Вену депутация с изложением национальных нужд угорских русинов - с просьбой о выделении их земель в особые "столицы" с учреждением в них местной русинскою администрации и русского языка в управлении и в школе. Просили даже основать в Унгваре русскую академию. Император, напуганный венгерским восстанием и видевший в тот момент в русинах своих естественных союзников, на все отвечал согласием. Добрянский был назначен "наджупаном" (наместником) четырех "столиц", учредил русскую гимназию, завел делопроизводство на русском языке и широко повел распространение в крае русской культуры. Ни малейших колебаний в выборе между неразвитым местным наречием и русским литературным языком не существовало. Закарпатская Русь с самого начала встала на путь общерусской культуры. То же наблюдалось в более глухой, неразвитой Буковине, совсем лишенной собственной интеллигенции.

Но продолжался этот ренессанс недолго. Как только венгерское восстание кончилось, как только австрийское правительство помирилось с мадьярами и венгерская аристократия снова приобрела влияние в государственных делах, началось преследование всего русского. Сам Добрянский был устранен, а местная интеллигенция подверглась гонению.

Что касается - Галиции, то там произошло подлинное чудо. Несмотря на многовековое вытравливание всякой памяти о ее русском прошлом, несмотря на усиленную иноземную колонизацию в ней восторжествовало русофильство. Хотя там сделана была попытка разработки местного наречия, но никто иной как сам Яков Головацкий, инициатор этого дела, пришел к заключению о ненужности таких опытов при наличии развитого русского языка. Для него, как и для подавляющего большинства культурных галичан, выбор предстоял не между местным русинским наречием и русским языком, а между польским и русским. Галичанин должен был стать либо поляком, либо русским - среднего нет. Стали издаваться газеты на русском языке. Одной из них, "Слову", выпала роль столпа, вокруг которого стали собираться все "москвофилы". Редактировал ее Яков Головацкий. Разумеется, язык как этой, так и других газет оставлял многого желать с точки зрения русской грамотности, но редакторы и писатели старательно работали над овладением ею. В. Дзедзицкий выпустил брошюру "Как малороссу в один час научиться говорить: по-русски". Еще в 1866 году в "Слове" появилась статья рассматривавшая русинов и русских как один народ и доказывавшая, что между украинцами и великороссами нет никакой разницы. Вся Русь, по словам газеты, должна употреблять единый литературный русский язык. Статья эта сделалась как бы манифестом "москвофилов". Кроме Якова Головацкого к ним примыкало немало видных людей, из коих необходимо особо упомянуть Наумовича, бывшего сначала польским патриотом.

Причины, подобного тяготения к России в стране, где польское просвещение, польский язык сделало такие успехи и где интеллигентный слой людей представлен исключительно униатским духовенством, были бы необъяснимы, если бы не церковнославянский язык: Униатская церковь служила на этом языке, и он-то спас галичан от окончательной полонизации. Он постоянно напоминал о едином русском корне, о прямой преемственности русского литературного языка с языком Киевской Руси. Вот почему вожаки украинства так ненавидели и ненавидят "церковнославянщину".

Москвофилы не ограничились пропагандой русского языка и культуры, но начали проповедь полного объединения Галиции с Россией, по каковой причине их прозвали также "объединителями". Они заводили связи с русским образованным обществом, главным образом через М.П. Погодина, выпускали русские книги, издали сочинения Пушкина, а в конце 90-х годов во Львове образовалось литературное общество имени А. С. Пушкина.

Сколь велико было русофильство галичан во второй половине XIX века, свидетельствует "сам" Грушевский. Москвофильство, по его словам, "охватило почти всю тогдашнюю интеллигенцию Галиции, Буковины и закарпатской Украины". В 1893 году Драгоманов обращал внимание на факт неизменного перевеса москвофилов на всех выборах в сейм и рейхстаг. До самой войны 1914 года москвофильство пользовалось симпатиями большинства галичан, и если бы не эта мировая катастрофа, неизвестно, до каких бы размеров разрослось оно. Но аресты и избиения в начале войны, а особенно после кратковременного пребывания в Галиции русских войск, нанесли ему тяжелый удар. Русофильская интеллигенция оказалась уничтоженной. Морально ее доконала большевистская революция в России, открыто принявшая сторону самостийнического антирусского меньшинства.

Это антирусское меньшинство называлось "народовством", но, как часто бывает в политике, название не только не выражало его сущности, а было маской, скрывавшей истинный характер и цели объединения. Ни по происхождению, ни по духу, ни по роду деятельности оно не было народным и самое бытие свое получило не от народа, а от его национальных поработителей. Поляки, истинные хозяева Галиции, поняли, что полонизация галичан в условиях австрийской империи - дело нелегкое. Нашлись люди, доказавшие, что оно и ненужное. Украинизация сулила больше выгод; она не столь одиозна, как ополячивания, народ легче на нее подается, а сделавшись украинцем - уже не будет русский.

В этом духе началась обработка венского правительства, которому идея украинизации нравилась тем, что позволяла перейти из оборонительного положения в наступательное.

Обрусение галичан чревато было опасностью отделения края, украинизация не только не несла такой опасности, но сама могла послужить орудием отторжения Украины от России и присоединения ее к Галиции. Полагали, что хорошей приманкой в этом отношении станет конституция 1868 года, по которой все населяющие австрийскую империю национальности получали равноправие и культурную автономию. Галичанам ставилась задача: прельстить Украину этой конституцией. "Русско-украинское слово,- писал львовский профессор О. Огоневский,- замолкло в южной России и пользуется мирным приютом только в монархии австро-венгерской, где конституция дает отдельным народностям свободу оберегать исконные народные права". Как только польский план в Вене получил санкцию, в Галиции тотчас возникла "народная" партия в противовес "объединителям" (москвофилам) и целый вспомогательный аппарат в лице общества "Просвита", газет "Правда", "Дило", "Зоря", "Батькивщина" и многих других.

Ядро и основу "народной" партии составило униатское духовенство. Церковное влияние представлялось львовским "диячам" важнейшим политическим рычагом. В продолжение второй половины XIX века в Галиции шла деятельная работа по перестройке унии на латинское католичество. Возникшая в XVI веке как ступень перехода от православия в католицизм, она теперь, через триста лет, собиралась как бы завершить предназначенную ей миссию. Само собой разумеется, что государственно - краевая польская власть всемерно этому содействовала. Дошло до открытой передачи одного униатского монастыря в ведение иезуитов.

Народовцы объявили себя выразителями не одних галицких чаяний, но буковинских, карпаторусских и надднепрянских. Если в Киеве носились с идеей объединения всех славян, в том числе русских, то во Львове это означало государственное преступление, грозившее развалом цесарской империи. Вместо славянской федерации здесь говорили о всеукраинском объединении. Практически это означало соединение Украины с Галицией. Мыслилось оно не на республиканской основе: народовцы были добрые подданные своего императора и никакой другой власти не хотели.

По словам Драгоманова, народовская партия "не только мирилась с Австро-польской правительственной системой, но сама превращалась в правительственную". Всякая тень агитации либо выпадов против Австро-Венгрии и Польши устранялась из ее деятельности. Австрийским министрам никогда не писали таких "открытых писем", как адресованное русскому министру внутренних дел Сипягину и напечатанное во Львове в 1900 году "Украинская нация должна добыть себе свободу, даже если бы зашаталась вся Россия. Должна добыть свое освобождение из рабства национального и политического, хоть полилось бы реки крови" По всем высказываниям народовцев выходило, что Россия - единственный угнетатель племен "соборной Украины". Напечатав в том же 1900 году брошюру Н. Михновского "Самостийна Украина", провозглашавшего ее "от гор Карпатских аж до Кавказки", они ни словом не обмолвились о том, что для образования столь пространной державы препятствием служит не одна Россия. Элементарный политический такт требовал, чтобы для той части ее, что помещалась возле "гор Карпатских", указан был другой национальный враг. Между тем ни австрийцы, ни венгры, ни поляки в таких случаях не называлось.

Достойно внимания, что и в наши дни галицийские панукраинцы отзывающиеся с такой злобой о старой России, совершенно не упоминают Австрию в числе исторических врагов украинской культуры и незалежности. В популярных историях края вроде "Исторіі Украіни з ілюстраціями" цесарское правительство даже превозносится за учреждение школ "з Німецькою мовою навчання". Благодаря этим школам просвещение в крае сделало такие большие успехи, что "все те впливало (влияло) на культуру нашего народу, і так почалося наше національне видродження". И на той же странице яростная брань по адресу русских царей, которые "завели московський устрій, московські школи та намагались завести російську мову замість украінськоі".

Получалась картина: люди боролись не за свое собственное национальное освобождение и не с государством, их угнетавшим, а с чужим государством, угнетавшим "закордонных братьев".

Из всех ненавистников России и русского народа галицийские панукраинцы заслужили пальму первенства. Нет той брани, грязи и клеветы, которую они постеснялись бы бросить по адресу России и русских. Они точно задались целью все скверное, что было сказано во все времена о России ее врагами, сконцентрировать и возвести в квадрат. Что русские не славяне и не арийцы, а представители монголо-финского племени, среди которого составляют самую отсталую звероподобную группу, что они грязны, вшивы, ленивы, трусливы и обладают самыми низменными душевными качествами - это знает каждый галицийский самостийник с детского возраста.

В мюнхенском журнале "Слово польске" от 18 мая 1946 года появилось открытое письмо в редакцию галичанина, не пожелавшего поставить под ним своей подписи. Письмо начинается с того, что автора чуть не хватил удар, когда он прочел в одном из предыдущих номеров того же журнала сочувственные строки о взаимной симпатии и приязни между польским и русским народами. "Неужели еще в Польше никто не догадался, что этот восточный империалист, в котором так мало славянского и столько азиатского - враг польский № 1? Неужели действительно существует кто-либо в Польше, кто еще верит в дружбу или испытывает потребность дружбы с этим народом славяно-финско-монгольских бастардов?" По словам безымянного автора, лучше бы думать не о дружбе, а о том, как совместно с другими народами, пострадавшими от русских, "загнать их куда-нибудь за Урал и вообще в Азию, откуда эти приятели прибыли на несчастье человеческого рода". Автор советует полякам дружить не с русскими, а с украинцами, потому что "можно пройти весь свет и не найти двух народов более похожих друг на друга, чем польский и украинский". "Этнографическая граница между ними проходит посередине их брачного ложа". Объединяет их и общеславянская миссия как "самых чистых и самых старших представителей древней славянской культуры". К своему высокому обществу они могли бы привлечь разве только чехов. Вкупе с чехами они составили бы ядро "той чудесной коалиции, которая образуется между Балтийским морем, Адриатикой и Черным морем и которая будет достаточно мощной, чтобы держать на поводу бастардов славяно-германских (прусскаков) на западе и бастардов славяно-финско-монгольских, пруссаков востока". Чтобы не быть превратно истолкованным и не дать повода думать об антибольшевистском крестовом походе, автор поясняет: " Когда говорят антибольшевистский блок угнетенных народов, то мыслят блок антирусский. Не в большевизме суть, она лежит в другом, а именно: в опасном русском империализме, который извечно угрожал обоим нашим народам. И поэтому наша борьба должна направляться не только против большевизма, но против всякой империалистической России, России большевистской, царской, России фашистской и демократической, России панрусистской и панславистской, России буржуазной и пролетарской, России верующей неверующей... России Милюкова и России Власова, вообще против России, которая уже сама по себе синоним империализма".

Интересна здесь не злоба, пышущая, из каждой строчки, а причина злобы. Откуда она? Быть может, это результат занятия Галиции советскими войсками или короткой оккупации ее русской армией а 1914 году? Но если допустить такую версию, то чем объяснить, что вся теперешняя русофобия галичан - простое повторение того, что они писали еще в XIX веке и до первой мировой войны, когда никакой русской власти в глаза не видели и, следовательно, не имели оснований быть ею недовольными? Расизм и русофобия в том виде, в каком их исповедуют галицийскйе шовинисты, была получена в законченном виде от поляков. Истоки ее связаны с именем польского профессора Духинского.

Франциск Духинский родился в 1817 году и по происхождению был малоросс, хотя уже родители его оказались захвачены польским патриотизмом и польскими устремлениями. Выросший настоящим поляком, он с молодых лет интересовался русско-польскими отношениями. Эмигрировав, поселился в Париже, где стал профессором местной польской школы.

В 1858 - 1861 годах выпустил трехтомный "труд" под заглавием "Основы истории Польши и других славянских стран". Опус этот давно забыт и ни одним ученым всерьез не принимается. Интересен он только как документ общественно - политической мысли своего времени. Излагая взаимоотношения поляков с прочими славянскими народами в прошлом, автор наибольшее внимание уделяет Руси. Русь, по его словам, представляет простую отрасль, разновидность народа польского; у них одна душа, одна плоть, а язык русский - только диалект, провинциальное наречие польского языка. Русь - это галицкие русины и малороссы, которые только и достойны называться русским именем, тогда как современные русские присвоили это имя незаконно и в старину назывались московитами и москалями. Московскому народу даровала это имя высочайшим повелением Екатерина Вторая, запретив древнее имя "москвитян". В этом сказался как бы стыд варвара, вступившего в высшее культурное общество и захотевшего украсить себя именем благородного народа, спрятав свое хамское, дикое имя подальше. В то время как русские, то есть русины - чистые славяне, москали ничего общего со славянством не имеют. Это народ азиатский, принадлежащий не к арийской, а к туранской ветви народов. Отсюда выводятся низкие умственные и нравственные качества москалей и все ничтожество их культуры.

Для галицийских панукраинцев эта теория явилась идейной манной, на которой и возросли и которой питаются до сих пор. С распадом Австро-Венгрии Галиция была захвачена Польшей. Эта страна стала врагом № 1 и яростным угнетателем галичан. Возродились религиозные и национальные притеснения, в формах, напоминающих XVIII век. Но национальная идеология "украинского Пьемонта" осталась, как прежде, заостренной не против нее, а против Москвы. Переменить ее или преобразовать ее галичане оказались неспособны. Они пронизали ею всю свою печать, труды и учебники по украинской истории и подчинили ей систему воспитания молодого поколения. Детям самого нежного возраста внушали расово-ненавистнические взгляды на москалей, целые поколения оказались воспитанными в принципах духинщины и трумтадратства.

Не изменила их и вторая мировая война, уничтожившая снова независимую Польшу.

Национальная доктрина "украинского Пьемонта" ясна: быть украинцем, значит быть антирусским. "Если у нас идет речь об Украине, то мы должны оперировать одним словом - ненависть к ее врагам... Возрождение Украины - синоним ненависти к своей жене московке, к своим детям кацапчатам, к своим братьям и сестрам кацапам. Любить Украину значит пожертвовать кацапской родней".


Формальный национализм

К концу 70-х и в 80-х годах XIX века народился тип националиста, готового мириться с любым положением вещей, с любым режимом, лишь бы он был "свой", национальный. От этого времени тянется нить к тому эпизоду 1919 года, когда один из членов Директории на заседаний Украинской Рады заявил: "Мы готовы и на советскую власть, только бы она была украинская". Никто тогда оратору не "заперечил", и впоследствии многие видные деятели самостийничества во главе с Грушевским перешли к большевикам, удовлетворившись внешней национальной формой советской власти на Украине.

Драгоманов прозвал такой образ мыслей "формальным национализмом". Его насаждение шло параллельно с превращением украинского самостийничества в провинциальный отголосок галицкого народовства. Кто не принял запрета на антиавстрийскую и антипольскую пропаганду, не дал ясных доказательств своей русофобии, кто не поцеловал туфли львовского ультрамонтанства, тот как бы отчислялся от самостийничества. Люди нового склада, не державшиеся ни за социализм, ни за космополитизм, полуобразованные, не чувствовавшие связи старых украинофилов с русской культурой, начали целовать эту туфлю и говорить о России языком Духинского. Они поставляли ложную информацию галичанам, внушая миф о существовании проавстрийской партии на Украине. Они преисполнились боевого пыла, требовали рек русской крови, беспощадной борьбы с Московщиной.

Вождем этого поколения и наиболее последовательным выразителем формального национализма стал Михаил Сергеевич Грушевский - питомец Киевского университета, ученик профессора В. Б. Антоневича. Он сделался тем идеологом безыдейности, которого недоставало формальному национализму. Он же блестяще выполнил задачу слияния днепровского украинства со львовским народовством, будучи одинаково своим и на Украине и в Галиции. Человек он был, безусловно, талантливый, хотя вождем самостийничества его сделали не идея, не новые оригинальные лозунги, а большие тактические и маневренные способности. Только этими способностями и можно объяснить, что, переселившись в 1894 году в Галицию, он не только был там хорошо принят, но занял руководящее положение, стал председателем Наукового товарищества им. Шевченко и в течение двадцати лет оставался признанным вождем панукраинского движения.

Грушевский основал партию, которая носила название "народно-демократической". Она пошла, по его выражению, "по равнодействующей между консервативным и радикальным направлением. Это была наиболее удобная для самого Грушевского позиция. Она и на Украине и среди русской революционной интеллигенции не создала ему репутации реакционера, а в Галиции избавила от обвинений в нигилизме и социализме.

Конечно, он дал все доказательства лояльности в отношении Польши и Австрии и соответствующей ненависти к России. Особенно много клеветы и поношений России содержится в его статье "Малороссы", напечатанной в сборнике на немецком языке "Русские о России", вышедшем во Франкфурте в 1906 году.

Если враждебных выпадов его против России можно насчитать сколько угодно, то трудно привести хоть один, направленный против Австро-Венгрии. Особого внимания заслуживает отсутствие малейшего осуждения духинщины. Грушевский ни разу о нем не высказался и молчаливо принимал, тесно сотрудничая с людьми, взошедшими на дрожжах теории, которой так удачно воспользовался Альфред Розенберг. Главным делом жизни Грущевского, над которым он неустанно работал, был культурный и духовный раскол между малороосийским и русским народами. Началось с "правописа".

Русское правительство и русская общественность, не понимавшие национального вопроса и никогда им не занимавшиеся, не вникали в такие "мелочи", как алфавит, но в более искушенной Австрии давно оценили политическое значение правописания у подчиненных и неподчиненных ей славян. Ни одна письменная реформа на Балканах не проходила без ее внимательного наблюдения и участия. Считалось большие достижением добиться видоизменения хоть одной - двух букв и сделать их непохожими на буквы русского алфавита. Для этого прибегали ко всем видам воздействия, начиная с подкупа и кончая дипломатическим давлением. Варфоломей Копитар, дворцовый библиотекарь в Вене, еще в 40-х годах ХIХ века работал над планом мирной агрессии в отношении России. Он ставил задачей, чтобы каждая деревня там писала по-своему. Вот почему в Галиции возникла мысль заменить русскую азбуку фонетической транскрипцией. Уже в 70-х годах ряд книг и журналов печатались таким образом.

Фонетическая транскрипция употребляется обычно либо в научно - исследовательской работе, либо в преподавании языков, но ни один народ в Европе не заменял ею своего исторически сложившегося алфавита. В 1895 году Наукове товариство им. Шевченко ходатайствует в Вене о введении фонетической орфографии в печатни в школьном преподавании. Мотивировка ходатайства была такова, что заранее обеспечивала успех: Галиции и лучше и безопаснее не пользоваться тем самым правописанием, каков принято в России.

Москвофильская партия, представлявшая большинство галицийского населения, подняла шумный протест, требуя сохранения прежней орфографии. Но венское правительство знало, что ему выгоднее. Победило народовское меньшинство и с 1895 года в Галиции и Буковине министерство народного просвещения официально ввело "фонетику".

Правописание, впрочем, не главная из реформ, задуманных Науковым товариством. Вопрос стоял о создании заново всего языка. Он был камнем преткновения самых пылких националистических страстей и устремлений. Как в России, так и в Австрии самостийническая интеллигенция воспитана была на образованности русской, польской, немецкой и на их языках. Единого украинского языка, даже разговорного, не существовало. Были говоры, порой очень сильно отличавшиеся друг от друга, так что жители отдельных частей соборной Украины не понимали один другого.

Предметом самых неустанных забот, впрочем, был не разговорный, а литературный язык. Малороссия располагала великолепным разработанным языком, занявшим в семье европейских языков одно из первых мест. Это русский язык. Самостийники злонамеренно, а иностранцы и некоторые русские по невежеству называют его "великорусским". Великорусского литературного языка не существует, если не считать народных песен, сказок и пословиц, записанных в ХVIII-XIX веке. Тот, который утвердился в канцеляриях Российской империи, на котором писала наука, основывалась пресса и создавалась художественная литература, был так же далек от разговорного великорусского языка, как и от малороссийского. И выработан он не одними великорусами, в его создании принимали не меньшее, а, может быть, большее участие малороссы. Еще при царе Алексее Михайловиче в Москве работали киевские ученые монахи Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский и другие, которым вручен был жезл литературного правления. Они много сделали для реформы и совершенствования русской письменности. Велики заслуги и белоруса Симеона Полоцкого. Чем дальше, тем больше юго-западные книжники принимают участив в формировании общерусского литературного языка - Димитрий Ростовский, Стефан Яворский, Феофан Проколович. При Петре наплыв малороссов мог навести на мысль об украинизации москалей, но никак не о русификации украинцев, на что часто жалуются самостийники.

Южно-русская письменность в XVII веке подверглась сильному влиянию Запада и восприняла много польский и латинских элементов. Все это было принесено в Москву. В свою очередь киевские книжники немало заимствовали от приказного московского языка, послужившего некоторым противоядием против латинизмов и полонизмов. Получившееся в результате языковое явление дало повод львовскому профессору Омеляну Огоновскому утверждать, будто реформаторская деятельность малороссийских книжников привела к тому, что уже "можно было не замечать никакой разницы между рутенским (украинским) и московским языками".

Еще в 1619 году вышла та грамматика этого языка, написанная украинским ученым Мелетием Смотрицким, по которой свыше полутора столетий училось и малороссийское и московское юношество, по которой учились Григорий Сковорода и Михаиле Ломоносов. Ни тому, ни другому не приходило в голову, что они обучались не своему, а чужому литературному языку. Оба сделали крупный вклад в его развитие. В Московщине и на Украине это разбитие представляло один общий процесс. Когда стала зарождаться светская поэзия и проза, у писателей тут и там не существовало иной литературной традиции, кроме той, что начинается с Нестора, с митрополита Илариона, Владимира Мономаха, Слова о полку Игореве, "житий", "посланий", той традиции, к которой относятся Максим Грек, Курбский и Грозный, Иоанн Вишенский и Исайя Ковинский, Мелетий Смотрицкий и Петр Могила, Епифаний Славинецкий и Симеон Полоцкий, Иннокентий Гизель с его "Синопсисом", Сильвестр Медведев и Дмитрий Ростовский. Когда Богданович писал "Душеньку", Капнист "Ябеду" и "Оду на рабство", когда Гнедич переводил "Илиаду",- они создавали "российскую", но отнюдь не москальскую словесность. Ни Пушкин, ни Гоголь не считали свои произведения достоянием "великорусской" литературы. Как до, так и после Гоголя все наиболее выдающееся, что было на Украине, писало на общерусском литературном языке. Отказ от него означает духовное ограбление украинского народа. Полонофильствующее народовство готово было выбросить что угодно, лишь бы не пользоваться тем же языком, что Россия, а украинцы "со всхода" слишком страдали комплексом национальной неполноценность, чтобы не поддаться этому соблазну. Их не отрезвил даже пример Германии и Австрии, Франции и Бельгии, Испании и Южной Америки, чьи независимые государства существовали и существуют несмотря на общность языков.

Началось лихорадочное создание нового "письменства" на основе простонародной разговорной речи, почти сплошь сельской. Введение ее в литературу - не новость. Оно наблюдалось еще в XVII веке у киевского монаха Оксенича-Старушича, переходившего иногда в своих устных и письменных проповедях на простонародную мову. Так делал в XI веке и новгородский епископ Лука Жидята. Практиковалось это в расчете на большую понятность проповедей. "Энеида" Котляревского написана как литературный курьез, Квитка-Основьяненко, Гулак-Артемовский, Марко Вовчек - не более как "опыты", не претендовавшие на большую литературу и не отменявшие ее. Они были экзотикой и лишь в этой мере популярны. Не для отмены общерусской письменности упражнялись в сочинениях на "мове" столпы украинского возрождения - Костомаров, Кулиш, Драгоманов. У Костомарова был даже род страха перед призраком намеренно сочиненного языка. Такой язык не только задержит, по его мнению культурное развитие народа, но и души народной выражать не будет: "Наше малорусская литература есть исключительно мужицкая",- замечает он, имея в виду Квитку, Гулака-Артемовского, Марко Вовчка. И "чем по языку ближе малороссийские писатели будут к простому народу, чем менее станут от него отдаляться, тем успех их в будущем будет вернее". Когда же на язык Квитки и Шевченко начинают переводить Шекспиров, Байронов, Мицкевичей - это "гордыня" и бесполезное занятие. Для перевода этих авторов не хватает в его языке ни слов, ни оборотов речи. Их нужно Заново создавать. К такому - же Обильному сочинительству слов должны прибегать и авторы, что желают писать по-малороссийски для высокоразвитого образованного читателя. В этом случае отступление от народного языка, его искажение и умерщвление неизбежно. "Любя малорусское слово и сочувствуя его развитию,- заявляет Костомаров, - мы не можем однако, не выразить нашего несогласия со взглядом, господствующий, как видно, у некоторых малорусских писателей. Они думают, что при недостаточности способов для выражения высших понятий и предметов культурного мира надлежит для успеха родной словесности, вымышлять слова и обороты и тем обогащать язык и литературу. У пишущего на простонародном наречии такой взгляд обличает гордыню, часто суетную и неуместную. Создавать новые слова и обороты - вовсе не безделица, если только их создавать с надеждою, что народ введет их в употребление. Такое создание всегда почти было достоянием великих дарований, как это можно проследить на ходе русской-литературы. Много новых слов и оборотов вошли во всеобщее употребление, но они почти всегда появлялись вначале на страницах наших наилучших писателей, которых произведения и по своему содержанию оставили по себе бессмертную память. Так много слов и оборотов созданы Ломоносовым, Карамзиным, Жуковским, Пушкиным, Гоголем ... Но что сталось с такими на живую нитку измышленным словами как "макроступы", "шарокатаща", "краткоодежие", "четвероплясие" и т.п.? Ничего кроме позорного бессмертия, как образчика неудачных попыток бездарностей. С сожалением должны мы признаться, что современное малорусское писательство стало страдать именно этой болезнью, и это тем прискорбнее, что в прежние годы малорусская литература была чиста от такой укоризны".

Вместе с вопросом о языке поднимался вопрос и о литературе. Разделить их невозможно. Раздельность существовала лишь в точках зрения на этот предмет между малороссийским украинофильством и галицким народовством. У первого назначение книг на "родной мове" заключалось в просвещении простого народа, либо в революционной пропаганде среди крестьян. Поколение же, выпестованное народовцами, усматривает его не в плоскости культуры, а в затруднении общения между русскими и малороссами.

Костомаров и Драгоманов требовали предоставить язык и литературу самим себе; найдутся писатели и читатели на "мове" - она сама завоюет себе место, но никакая регламентация и давление извне недопустимы. Драгоманов часто говорил, что пока украинская литература будет представлена бездарными Конисскими или Левицкими, она неспособна будет вырвать из рук малороссийского читателя не только Тургенева и Достоевского, но даже Боборыкина и Михайлова. Культурное отмежевание от России как самоцель представлялось ему варварством.

Но уже вначале 90-х годов появляются публицисты типа Вартового, который, обозвав русскую литературу "шматом гнилой ковбасы", требовал полной изоляции Украины от русской культуры. Всех, считавших Пушкина, Гоголя, Достоевского "своими" писателями, он объявил врагами. "Каждый, кто принесет хоть чуточку омоскаления в наш народ (словом из уст или книжкой), наносит ему вред, так как отвращает от национальной почвы".

Напрасно думать, будто этот бандеровец того времени выражал одни свои личные чувства. То же самое, только гладко и благовоспитанно, выражено Грушевским в провозглашенном им лозунге "полноты украинской культуры", что означало политику культурной автаркии и наступление литературной эры, представленной Конисским и Левицким-Нечуем. Именно этим двум писателям, пользовавшимся у своих товарищей репутацией самых бездарных, приписывается идея "окремой" литературы. Писать по-украински с тех пор означало не просто предаваться творчеству, а выполнять национальную миссию.

В конце 80-х годов галицкая наука возвестила о существовании многовековой украинской литературы. Появился двухтомный труд, посвященный этому предмету. Автор его Омеляц Огоновский может считаться создателем схемы истории украинской литературы. Ею до сих пор руководствуются самостийнические литературоведы, по ней строятся курсы, учебники, хрестоматии.

Затруднение Огоновского, как и всех прочих ученых его типа, заключается в полном разрыве между новой украинской литературой и литературой киевских времен, объявленной самостийниками, тоже украинской. Эти две разные письменности ни по духу, ни по мотивам, ни по традициям ничего общего между собой не имеют. Объединить их, установить между ними преемственность, провести какую-нибудь нить от "Слои о полку Игореве" к Квитке Основьянвнке, к Марко Вовчку или от игумена Даниила, митрополита Илариона и Кирилла Туровского к Тарасу Шевченко - совершенно невозможно. Нельзя в то же время не заметить доступную даже неученому глазу прямую генетическую связь между письменностью киевского государства и позднейшей. общерусской литературой. Как уладить эти две крупные неприятности? Отказаться совсем от древнекиевского литературного наследства значит отдать его окончательно москалям. Это значило бы отказаться и от пышной родословной, от великодержавия; Владимира, Ярослава, Мономаха пришлось бы вычеркнуть из числа своих предков и остаться с одними Подковами, Кошками и Наливайками. Но принять киевское наследство и превознести его - тоже опасно. Тогда непременно возник бы вопрос - откуда взялся украинский литературный язык XIX века и почему он находится в таком противоречии с эволюцией древнего языка?

Огоновский разрешил эти трудности таким образов, что от древнего наследия не отказался, признал киевскую литературу "украинской", но объявил ее неполноценной, "мертвой", ненародной и потому ненужной украинскому народу. Он так и говорит: "До Ивана Котляровского письменная литература не была народною, потому что развитию ее препятствовали три элемента: во-первых, церковнославянская византийщина, затем польская культура со средневековой схоластической наукой и, наконец, образовательное иго московского царства".

Мы уже имели случай указывать на нелюбовь Огоновского к православному византийскому влиянию на Руси, ко всей Древнерусской культуре, разбившейся на его основе. От нее "веяло холодом на молодой ум родного народа". Ценит он в киевском наследстве лишь народную поэзию - былины, песни, сказания; что же касается письменности, то всю ее за исключением "Слова е полку Игореве", считает ненужным хламом. Она развивалась, как он выразился, "наперекор культурным стремлениям неграмотного люда". "Не оживляясь тою живою речью, которою говорила вся живай Русь", древний литература, по его словам, не выражала духовной сущности народа. Здесь добираемся до истинной причины неприязни к ней самостийнического профессора: она была основана не на простонародном разговорном языке.

Допустить, чтобы Огоновский на знал элементарной научной истины о нетождественности всех мировых литературных языков с языками разговорными и о значительном различии между ними - невозможно. Перед нами, несомненно, риторический трюк, с помощью которого стремятся наукообразно совершить подмену одного понятия другим в политически спекулятивных целях. Душа народа будто бы жила в одной только устной словесности. "Книжники писали "Сборники", "Слова", "Послания" и иные вещи князьям, иерархам и панам на потеху, а неграмотный люд пел себе колядки, песни и думы и рассказывал старые сказки". Совершенно ясно, под народом здесь разумеется лишь простонародье, крестьяне. Такое мужиковство человека, взошедшего на старопанских дрожжах, никого в наше время обмануть не может; оно вызвано не симпатиями к простому народу, а исключительно необходимостью оправдать возведение простонародной "мовы" в ранг литературного языка. Так он и говорит: письменная литература Снова сделалась "душою народной жизни только в новейшем периоде, когда писатели стали действительно пользоваться языком и мировоззрением народа".

Таким путем удалось объявить недостойной, не выражающей украинского духа литературу не одного только киевского, но также и литовско-русского и польско-литовского периодов и, наконец, Литературу XVII-- XVIII веков. Оказалось, что девятьсот лет письменность южно-русская шла ложным путем и только с появлением Котляревского вступила на истинную дорогу.

Но все же она не объявлена чужим достоянием; Огоновский сохраняет за Украиной все права на нее и, когда доходит до ее подробного разбора, проявляет исключительную придирчивость в смысле отнесения того или иного произведения к украинской литературе. Он, сколько нам известно, первый применил тот оригинальный метод для составления портфеля украинской письменности, который поразил даже его благожелателей. Он попросту начал механически перебирать произведения древней словесности и изымать оттуда все "украинское". Критерием служил преимущественно географический признак - где написано произведение? Остромирово Евангелие, предназначавшееся для новгородского посадника, отнесено к памятникам украинским потому, что выполнено в Киеве. "Хождение игумена Даниила" признано украинским потому, что в авторе можно предполагать человека из черниговской земли. Даже Даниил Заточник "был типом украинца". Современники не мало приложили старений для согласования этого утверждения с последующими словами Огоновского: "Жаль только, что о жизни этого мужа мы ничего почти не знаем - неизвестно нам, кто был Даниил, где родился, где и когда жил, и т.д.".

Огновского нисколько не смущало ни то обстоятельство, что "Слово о полку Игореве" сохранилось в псковском списке XIV века, ни то, что "Повесть временных лет" дошла до нас в суздальской редакции (Лаврентьевская летопись), ни происхождение "Патерика печерского", возникшего из переписки между суздальским и киевским иноками, следовательно, могущего рассматриваться как порождение обеих частей Руси.

Проделав хирургическую операцию по отделению украинской части от москальской, Огоновский принимается за прямо противоположное дело, как только доходит до XIX века с его чисто уже "народной" литературой, тут его задача не менее тонка и ответственна. Надо было показать, что галицкая и украинская литературы, возникшие и развивающиеся независимо одна от другой, не две, а одна. И опять, как в первом случае, выступает механический метод, на этот раз не разделения, а складывания. Собрав в кучу всех украинских и галицких писателей, Огновский располагает их в хронологическом порядке, так что после какого-нибудь Шашкевича и Устиновича идет Метлинский, Шевченко, Афанасьев, Чужбинский, Климкович и т.д.

Историко-литературный метод Огновского имел большой успех и перенесен был на изучение всех других отраслей украинской культуры. Начались поиски сколь-нибудь выдающихся живописцев, граверов, музыкантов среди поляков, немцев или русских малороссийского происхождения. Всех их, даже тех, кто родились и выросли в Вене, Кракове или Москве, заносили в реестр деятелей украинской культуры. Делалось это на том основании, что, как недавно выразилась одна самостийническая газета в Канаде,- "другі народи відбили, відперли, перекуплювали, перемовляли, а то по іх смерті крали украінських великих людей для збогачення своеі культури". Теперь этих "відбитых" и "відпертих" стали возвращать в украинское лоно.

Таким же образом возникли украинская математика, физика, естествознание. Наукове товариство им. Шевченко разыскало труды, написанные в разное время по-польски, по-русски, по-немецки людьми, у которых предполагали украинское или галицийское происхождение, перевело их на украинский язык, объявив украинским национальным достоянием, украинской наукой.

Появилась "Коротка географія Украіни" - Труд львовского профессора С. Рудницкого, благодаря которому мир познакомился с землями и водами соборной Украины. Книга произвела фурор очертаниями границ нового государства. Оказалось, что оно обширнее всех европейские стран, за исключением разве России; в него вошли кроме русской Украины, Галиций, Карпатской Руси и Буковины, также Крым, Кубань, часть Кавказа. Черное и Азовское моря объявлены "украинскими", и такое же название распространено на добрый кусок западного побережья Каспия. На иллюстрациях, изображающих "украинские" пейзажи, можно видеть Аю-Даг, Ай-Петри в Крыму, Военно-Грузинскую дорогу и Эльбрус на Кавказе. Автору удалось установить даже отличительные особенности украинского климата, независимого и самостоятельного.

Большая забота проявлена в создании и закреплении национальной терминологии. Земли соборной Украины дотоле именовались то Русью, то Малороссией, то Украиной. Были еще Новороссия, Буковина, Карпатская Русь, Холмищина. Все это надлежало унифицировать и подвести под одно имя. Раньше из этого не делали большой политики и все перечисленные термины были в ходу. Но примерно с 1900 года термины "Русь" и "Малороссия" подверглись явному гонению; их еще трудно было вытравить окончательно, но все усилия направляются на то, чтобы заменить их "Украиной". Выпустив первый том "Истории Украины - Руси", Грушевский вынужден был сохранить это название и для последующих томов, но во мох новых работах имя Руси опускалось и фигурировала одна "Украина".

Никто до сих пор не решался говорить об украинцах, белорусах и великорусах в эпоху так называемого расселения славян, все считали эти деления позднейшими, возникшими через тысячу лет, после "расселения", но Грушевский всех славян, живущих по Днестру, по Днепру и дальше на восток до Азовского моря, прозванных антами, - именует "украинцами". Надо сказать, что такая смелость появилась у него не сразу. Еще в 1906 году он признавался: "Конечно, в IX-Х веках не существовало украинской народности в ее вполне сформировавшемся виде, как не существовало и в ХII - XIV веках великоросской или украинской народности в том виде, как мы ее теперь себе представляем". Но уже в 1913 году в "Иллюстрированной истории Украины" он широко, пользуется терминами "Украина" и "украинский" для самых отдаленных эпох. Киевское государство Х - XIII веков для него, конечно, государство украинское. В полном согласии со схемой Духинского он резко отделяет и киевские земли, и сидящий на них "украинский" народ от северной и северо-восточной Руси. Хотя власть киевских князей распространялась на теперешние белорусские и великорусские земли, говорившие и писавшие одним языком, исповедовавшие одну общую с киевлянами веру, а, следовательно, подверженные и общему культурному влиянию, он не относит их к киевскому государству, а рассматривает скорее как колонии этого государства. Он решительно ополчается против рассказа Начальной летописи о призвании князей и о перенесении княжеской резиденции из Новгорода в Киев. Все это объявляется выдумкой. И Аскольд, и Дир, и Олег были природными киевскими князьями, а легенда о зарождении государственности на новгородском севере - позднейшая вставка в летопись.

Непрестанно подчеркивается более низкая в сравнении с Киевом культура северных и северо-восточных земель, но объясняется это не провинциальным их положением в отношении Киева, а какими-то гораздо большими отличиями. Из всей суммы высказываний видно, что эти отличия - расовые. Будущие великорусские области считались заселенными не славянами, а только славянизированными инородцами. Ни циклопических сдвигов в судьбах народов под влиянием нашествий вроде гуннского или татарского, ни перемены имен, ни смешения кровей и культур, ни переселений естественных и насильственных, ни культурной эволюции, ни новых этнических образований не существует для него. Украинская нация прошла через все бури и потопы, не замочив ног, сохранив свою расовую девственность чуть не от каменного века. Как известно, татарское нашествие было особенно опустошительным для русского юга. Плано Карпини, лет через пять проезжавший по территории теперешней Украины, живой души там не видел, одни кости. Грушевский посвятил обширный том, около шестисот страниц, в доказательство неправильности версии о запустении Украины при Батые. Историческая наука не высоко ценит это исследование, но в данном случае интересует не его правота или неправота, а породившая его тенденция, продиктованная сепаратистскими схемами и теориями.

О том, как излагается у Грушевского история Малороссии, тоже говорить много не приходится. Это - задолго до него сложившаяся точка зрения: переяславское присоединение к Москве не подданство, а "протекторат", Хмельницкий и Старшина обмануты москалями, царские воеводы и чиновники всячески помыкали украинцами и угнетали их как только могли, а глупый украинский народ не в силах будучи разобраться, кто его угнетает, винил во всем своих неповинных гетманов и старшину. И непосильные поборы, и введение крепостиого права - все дело рук москалей.

Грушевский как историк ответственен не только за свои собственные писания, но и за высказывания своих приспешников и единомышленников. Эрудиция и талант его поставлены были на службу не науке, а политике. Он и созданная им "школа" отличались от прежних историков - украинофилов тем, что фальсифицировали историю не в силу заблуждений, а вполне сознательно.

Украинизация языка, науки, быта, всех сторон жизни неизбежно должна была привести к мысли и об украинизации церкви. Это и было сделано, хотя с большим запозданием, как едва ли не последний по времени акт национального творчества сепаратистов. Причина тому, надо думать,- в большой внутренней трудности реформы. Церковь и без того была "украинской" от рождения. Она возникла в Киеве, учреждена киевскими князьями, служила девятьсот лет на языке, введенном теми же князьями и всем киевским обществом Х столетия. То был живой осколок Киевского государства. Объявив это государство "украинским", самостийники автоматически переносили новое имя на православную церковь. Теперь приходилось украинизировать украинское.

Кроме того, Грушевскому как историку лучше всех было известно, какую самоотверженную борьбу с католичеством выдержал южнорусский народ, защищая церковнославянский язык. Достаточно почитать Иоанна Вишенского, чтобы видеть, какой поход учинен против него и какой мощный отпор дан малороссийским народом в XVI-XVII веках. Язык этот был буквально выстрадан и освящен кровью народа. Очевидно, по этой причине, а также в целях единения всех славян Кирилдо-Мефодиевскев братство уделило в своем уставе особое внимание церковнославянскому языку. Провозглашая свободу всякого вероучения, оно требовало "единого славянского языка в публичных богослужениях всех существующих церквей". Но вот Грушевский, провозгласив "долой славянщину", воздвиг на него гонение. Объяснил он свою ненависть, подобно Огоновскому "демократическими" соображениями: язык - де мертвый, непонятный народу и полный архаизмов. Но истинная

[несколько предложений потеряны из-за брака верстки выжимки]

украинский народ чтит его, он не отступит и по общерусской литературной речи. Идея самостийнической церкви, где бы богослужение производилось на "мове", предопределена львовской политикой Грушевского. Но она, как все начинания сепаратистов, отмечена знаком ничтожного количества последователей.

Летом 1918 года созван был Всеукраинский церковный собор, на котором Василий Липковский поднял вопрос о богослужебном языке. Поставленный на голосование вопрос этот решен был подавляющим большинством голосов в пользу церковнославянского. Тогда попы-самостийники, без всякого согласия своих прихожан учинили Всеукраинскую церковную раду и объявили прежнее православие "панским", солидаризировавшись, с точкой зрения униатского катехита Омеляна Огоновского на язык своей церкви как "реакционный". "Пора нам, народе украінський, і свою рідну мову принести в дар Богові и цим найкраще ім і себе самих освятити і піднести і свою рідну церкву збудувати". Самостийники, видимо, не замечали, какой удар наносили своему движению, объявляя девятисотлетнее церковное прошлое Малороссии не своим, не "ридным".

Никаких чисто конфессиональных реформ церковная рада не произвела, если не считать включения в число церковных праздников "шевченковских дней" 25 и 26 февраля по старому стилю, причислявшего поэта-атеиста как бы к лику святых угодников. Затем последовала украинизация святцев. Перед нами "Молитовник для вжитку украінськоі православноі людності", выпущенный вторым изданием в Мангейме в 1945 году. Там греко-римские и библейские имена святых, ставшие за тысячу лет своими на Руси, заменены обыденными простонародными кличками - Тимош, Васыль, Гнат, Горпына, Наталка, Полынарка. В последнем имени лишь с трудом можно опознать св. Аполлинарию. Женские имена в "молитовнике" звучат особенно жутко для православного уха, тем более, когда перед ними значится "мученица" или "преподобная": "Святые мученицы Параська, Тодоська, Явдоха". Не успевает православный человек подавить содрогание, вызванное такой украинизацией, как его сражают "святыми Ярыной и Гапкой". Потом идут "ученицы Палажка и Юлька" и так до ... "преподобной Хиври".

Не подлежит сомнению, что в нормальных условиях, при свободной, ничем не стесняемой воле народа, все самостийнические ухищрения и выдумки остались бы цирковыми трюками. Ни среди интеллигенции, ни среди простонародья не было почвы для их воплощения. Это превосходно знали сепаратисты. Один из них, Сриблянский, писал в 1911 году: "Украинское движение не может основываться на соотношении общественных сил, а лишь на своем моральном праве: если оно будет прислушиваться к большинству голосов, то должно будет закрыть лавочку,- большинство против него".

Формальный украинский национализм победил при поддержке внешних сил и обстоятельств, лежавших за пределами самостийнического движения и за пределами украинской жизни вообще. Первая мировая война и большевистская революция - вот волшебные силы, на которых ему удалось въехать в историю. Все самые смелые желания сбылись, как в сказке: национально-государственная территория, национальное правительство, национальные школи, университеты, академии, своя печать, а тот литературный язык, против которого било столько возражений, на Украине, сделан не только книжным и школьным, но и государственным.

Вторая мировая война завершила здание соборной Украины. Галиция, Буковина, Карпатская Русь, неприсоединенные дотоле, оказались включенными в ее состав. При Хрущев ей отдан Крым.

Все сделано путем сплошного насилия и интриг. Жителей огромных территорий даже не спрашивали об их желании, или нежелании пребывать в соборной Украине. Участь карпатороссов, например, просто трагична. Этот народ, веками томившийся под мадьярским игом, выдержавший героическую борьбу за сохранение своей русскости и ни о чем кроме воссоединения с Россией и возвращения в лоно русской культуры не мечтавший, лишен даже прав национального меньшинства в украинской республике - он объявлен народом украинским. Русская и мировая демократия, поднимающая шум в случае малейшего ущемления какого-нибудь людоедского племени в Африке, обошла полным молчанием факт насильственной украинизации карпатороссов.

Впрочем, не при таком же ли молчании прошла лет сорок пять тому назад принудительная украинизация малороссийского народа? Этот факт затерт и замолчан в публицистике и в истории. Ни простой народ, ни интеллигенция не были спрошены, на каком языке они желают учиться и писать. Он был предписан верховной властью. Интеллигенция, привыкшая говорить, писать и думать по-русски и вынужденная в короткий срок переучиваться и перейти на сколоченный наскоро новый язык, испытала немало мучений. Тысячи людей лишились работы из-за неспособности усвоить "державну" мову".

Оправдались ли ожидания марксистских теоретиков насчет бурного культурного роста малороссийского населения, покажут будущие социальные исследования. Пока что никакого переворота в этой области не наблюдаем. Образованность после введения "ридной мови" повысилась ничуть не больше, чем была при господстве общерусского языка. Но самостийнические главари об этом меньше всего заботились. Предметом их вожделении была национальная •форма, и, как только большевики им предоставили ее, они сочли себя вполне удовлетворенными. Грушевский и другие столпы самостийничества прекратили борьбу с советской властью и вернулись в СССР.

Большевики могли не производить ни украинизации, ни белоруссизации. Предоставление форм национального самоуправления грузинам, армянам, узбекам и другим имело смысл по причине подлинно национального обличья этих народов. Там национальная политика могла пробудить симпатии к большевизму. Но на Украине, где национализм высасывался из пальца, где он составлял всегда малозаметное явление, австромарксистская реформа явилась сущим подарком маньякам и фанатикам. Апелляция к русской Украине дала бы больше выгод.

Впрочем украинская политика большевиков до падения Германской империи определялась неродной только австромарксистской программой, но и указаниями из Берлина. В Берлине же, кроме большевистских заслуг, ценили также заслуги самостийников. Теперь, когда факт субсидирования большевиков немцами в 1917 году не подлежит сомнению, уместно напомнить и об украинских сепаратистах. Во время войны они сотрудничали с большевиками в пользу общего хозяина - германского генерального штаба. Когда началось это сотрудничество, точно не знаем, но весьма возможно, что уже в 1913 году они делали одно дело. В Австрии в то время действовал Союз освобождения Украины, представленный Д. Донцовым, В. Дорошенко, А. Жуком, Мельневским, А. Скоропись-Иолтуховским. И для этого же времени отмечен факт получения Лениным денег от австрийцев. По словам Милюкова, в 1913 году Ленин в Кракове получил на издание своих сочинений австрийские деньги. Узнал об этом Милюков "от одного представителя отделившихся национальностей, получившего там же и в то же время предложение австрийских субсидий". Быть может, уже тогда самостийники объединены были совместной работой с Лениным. По крайней мере в листовке Союза освобождения Украины, выпущенной в 1914 году в Константинополе, Парвус и Ленин превозносятся как "найкращі марксистські голови". По-видимому, уже тогда Парвус был общим хозяином для тех и других, а в ходе войны он окончательно связал их через свое копенгагенское ведомство.

Австрийское правительство, кажется, охладело к своим агентам и они очутились в сфере германской диверсионной акции. Архивы до сих пор хранят тайну подробностей этого сотрудничества, но уже в 1917 году из рассказа прапорщика Ермоленко, заброшенного немцами в русский тыл, и секретаря швейцарского украинского бюро Степаньковского, арестованного контрразведкой Временного правительства при переходе границы, выяснен факт одновременного сотрудничества большевиков и украинского Союза, освобождения с Парвусом и его копенгагенским и стокгольмским центрами. Степаньковский указал Меленевского и Скоропись-Иолтуховского, находившихся в тесной связи с Ганецким - большевистским агентом, осуществлявшим посредничество между Лениным и Парвусом. Можно ли было с приходом к власть забыть таких союзников ?


Главные адвокаты самостийничества - русские !

Русское "общество" никогда не осуждало, а власть не карала самостийников за сотрудничество с внешними врагами. Грушевский, уехавший во Львов и в продолжение двадцати лет ковавший там заговор против России, ведший открытую пропаганду ее разрушения,- спокойно приезжал, когда ему надо было, и в Киев, и в Петербург, печатал там свои книги и пользовался необыкновенным фавором во всех общественных кругах. В те самые годы, когда он на весь мир поносил Россию за зажим "украинского слова", статьи его, писанные по-украински, печатались в святая святых русской славистики - во втором отделении Императорской Академии Наук, да еще не как-нибудь, а в фонетической транскрипции. Когда он, наконец, в 1914 году попал на австрийской территории в руки русских военных властей и как явный изменник должен был быть сослан в Сибирь, в Москве и в Петербурге начались усиленные хлопоты по облегчению его участи. Устроили так, что Сибирь заменена была Нижним Новгородом, а потом нашли и это слишком "жестоким" - добились ссылки его в Москву.

Оказывать украинофильству поддержку и покровительство считалось прямым общественным долгом с давних пор. И это несмотря на вопиющее невежество русской интеллигенции в украинском вопросе. Образцом может считаться Чернышевский. Ничего не знавший о Малороссии кроме того, что можно вычитать у Шевченко, а о Галиции ровно ничего не знавший, он выносит безапелляционные и очень резкие суждения по поводу галицийских дел. Статьи его "Национальная бестактность" и "Народная бестолковость", появившиеся в "Современнике" за 1861 год, обнаруживают полное его незнакомство с местной обстановкой. Упрекая галичан за подмену социального вопроса национальным, он, видимо, и в мыслях не держал, что оба эти вопроса слиты в Галиции воедино, что никаких других крестьян там, кроме русинов, нет, так же как никаких других помещиков, кроме польских, за единичными исключениями, тоже нет.

Призыв его бороться не с поляками, а с австрийским правительством, сделанный в то время, когда австрийцы отдали край во власть графа Голуховского, яростного полонизатора,- смешон и выдает явственно голос польских друзей - его информаторов о галицийских делах. Этими информаторами, надо думать, инспирированы указанные выше статьи Николая Гавриловича. Нападая на газету "Слово", он даже не разобрался в ее направлении, считая его проавстрийским, тогда как газета была органом москвофилов. Зато те, что подбивали его на выступление, отлично знали, на кого натравливали.

Получив в 1861 году первые номера львовского "Слова", он пришел в ярость при виде языка, которым оно напечатано. "Разве это малорусский язык? Это язык, которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде, а не в Киеве или Львове". По его мнению, днепровские малороссы уже выработали себе литературный язык и галичанам незачем от них отделяться. Стремление большинства галицийской интеллигенции овладеть как раз тем языком, "которым говорят в Москве и в Нижнем Новгороде", было сущей "реакцией" в глазах автора "Что делать". Русская революция, таким образом больше ста лет тому назад взяла сторону народовцев и больше чем за полсотни лет до учреждения украинского государства решила, каким языком оно должно писать и говорить. Либералы, такие как Мордовев в "СПБургских ведомостях", Пыпин в "Вестнике Европы" защищали этот язык и все самостийничество больше, чем сами сепаратисты. "Вестник Европы" выглядел украинофильским журналом.

Господствующим тоном, как в этом, так и в других подобных изданиях были ирония и возмущение по поводу мнимой опасности для целости государства, которую выдумывают враги украинофильства. Упорно внедрялась мысль о необоснованности таких страхов. По мнению Пыпина, если бы украинофильство заключало какую-нибудь угрозу отечеству, то неизбежно были бы тому фактические доказательства, а так как таковых не существует, то все выпады против него - плод не в меру усердствующих защитников правительственного режима. Украинофильство представлялось не только совершенно невинным, но и почтенным явлением, помышлявшим единственно о культурном и экономическом развитии южнорусского народа. Если же допускали какое-то разрушительное начало, то полагали его опасным исключительно для самодержавия, а не для России.

Когда открылась Государственная дума, все ее левое крыло сделалось горячим заступником и представителем за самостийнические интересы. Посредством связей с думскими депутатами и фракциями украинские националисты имели возможность выносить с пропогандными целями обсуждение своих вопросов на думскую трибуну. Члены петербургского Товариства украинских прогрессистов проложили дорогу к Милюкову, к Керенскому, к Кокошину. Александр Шульгин в своей книге, изданной на французском языке, "Украина против Москвы" пишет, что только февральский переворот помешал внесению запроса в Думу относительно высылки из Галиции в Сибирь прелата униатской церкви графа Андрей Шептицкого - заклятого врага России. Генерал Брусилов во время занятия русскими войсками Галиции арестовал его за антирусские интриги, но выпустил, взяв обещание прекратить агитационную деятельность. Однако стоило Шептицкому очутиться на свободе, как он снова с церковной кафедры начал проповеди против русских. После этого он был удален из Галиции. За этого-то человека думцы обещали заступиться в самый разгар ожесточенной войны.

Говорить о личных связях между самостийникамй и членами русских революционных и либеральных партий вряд ли нужно по причине их широкой известности. В эмиграции до сих пор живут москвичи, тепло вспоминающие "Симона Васильевича" (Петлюру), издававшего в Москве перед первой мировой войной самостийническую газету. Главными ее читателями и почитателями были русские интеллигенты.

Академический мир тоже относился к украинской пропаганде абсолютно терпимо. Он делал вид, что не замечает ее. В обеих столицах под боком у академий и университетов издавались книги, развивавшие фантастические теории, не встречая возражений со стороны ученых мужей. Одного слова таких, например, гигантов, как М. А. Дьяконов, С. Ф. Платонов, А. С. Лаппо-Данилевский, достаточно было, чтобы обратить в прах все хитросплетения Грушевского. Вместо этого Грушевский спокойно печатал в Петербурге свои политические памфлеты под именем историй Украины. Критика такого знатока казачьей Украины, как В. А. Мякотин, могла бы до гола обнажить фальсификацию, лежавшую в их основе, но Мякотин поднял голос только после российской катастрофы, попав в эмиграцию. До тех пор он был лучший друг самостийников.

Допустить, чтобы ученые не замечали их лжи, невозможно. Существовал неписанный закон, по которому за самостийниками признавалось право на ложь. Разоблачать их считалось признаком плохого тона, делом "реакционным", за которое человек рисковал получить звание "ученого-жандарма" или "генерала от истории". Такого звания удостоился, например, крупнейший славист, профессор Киевского университета, природный украинец Т. Д. Флоринский. по-видимому, он и жизнью заплатил за свои антисамостийнические высказывания. В самом начале революции он был убит, по одной версии - большевиками, по другой - самостийниками.

Но если были терроризованные и запуганные, то не было недостатка и в убежденных украинофилах. По словам Драгомвнова, Скабический хвалил Шевченко и всю новейшую украинофильскую литературу, не читавши ее. К столь же "убежденным" принадлежал академик А. А. Шахматов. Он, надо думать, играл главную роль в 1906 году при составлении академической "Записки" в пользу украинского языка.

Появилась в 1909 году в Праге работа знаменитого слависта профессора Нидерле "Обозрение современного славянства" и сразу же была переведена на русский язык, а через два года вышла в Париже по-французски. В ней уделено соответствующие внимание малороссам и великороссам, у которых, по словам Нидерле, "столь много общих черт в истории, традиции, вере, языке и культуре, не говоря уже об общем происхождении, что с точки зрения стороннего и беспристрастного наблюдателя это - только две части одного великого русского народа". Приводим эту выдержку не столько ради нее самой, сколько по причине отсутствия ее в русском издании. Ее можно найти во французском переводе Лежа, но в русском, выведшем под маркой Академии Наук, она выпущена вместе с изрядной частью других рассуждений Нидерле.

Украинский национализм - порождение не одних самостийников, большевиков, поляков и немцев, но в такой же степени русских. Чего стояла полонофильская политика императора Александра I, намеревавшегося вернуть Польше малороссийские и белорусские губернии, взятые Екатериной и Павлом при польских разделах! Когда это не удалось вследствие недовольства правящих кругов, заявивших устами Карамзина: "Мы охладели бы душой к отечеству, видя оное игралищем самовластного произвола". Царь отдал этот край в полное распоряжение польскому помещичьему землевладению и старопанской полонизаторской политике. Николай Павлович не имел склонности дарить русские земли, но не очень в них и разбирался. Во время польского мятежа 1830 -1831 годов он с легким сердцем отнес жителей западных губерний, то есть малороссов и белоруссов, к "соотечественникам" восставших. В учебнике географии Арсеньева, принятой в школах с 1820 по 1850 год, население этих губерний именуется "поляками". Какие еще нужны доказательства полной беспризорности Малороссии? Она в продолжение всего XIX столетия отдана была на растление самостийничеству и только чудом сохранила свою общность с Россией.

Едва ли не единственный случай подлинной тревоги подлинного понимания смысла украинского национализма видим в статьях П. Б. Струве в "Русской мысли". Это первый призыв, исходящий из "прогрессивного" лагеря к русскому общественному мнению, "энергично, без всяких двусмысленностей и поблажек вступить в идейную борьбу с "украинством" как тенденцией ослабить и даже упразднить великое приобретение нашей истории - общерусскую культуру". Струве усмотрел в нем величайшего врага этой культуры - ему представляется вражеским, злонамеренным самое перенесение разговоров об украинизме в этнографическую плоскость как один из способов подмены понятия "русский" понятием "великорусский". Такая подмена - плод политической тенденции скрыть "огромный исторический факт: существование русской нации и русской культуры", "именно русской, а не великорусской". "Русский", по его словам, "не есть какая-то отвлеченная "средняя" из всех трех терминов (с прибавками "велико", "мало", "бело"), а живая культурная сила, великая развивающаяся и растущая национальная стихия, творимая нация (nation in the making, как говорят американцы)".

Только после большевистского эксперимента, сделавшего так много для превращения русской культуры в "великорусскую", можно в полной мере оценить такую постановку вопроса. Русская культура -"неразрывно связана с государством и его историей, но она есть факт, в настоящее время даже более важный и основной, чем самое государство". Низведение ее до местной, "великорусской" дает основание ставить рядом с нею как равные - малорусскую и белорусскую. Но ни одна из этих "культур" - еще не культура. "Их еще нет,- заявляет Струве,- об этом можно жалеть, этому можно радоваться, но во всяком случае это факт". Недаром евреи в черте оседлости, жившие по большей части среди белорусов и малорусов, приобщались не к малорусской и белорусской, а к русской культуре. На всем пространстве Российской империи за исключением Польши и Финляндии Струве не видит ни одной другой культуры, возвышающейся над всеми местными, всех объединяющей. "Гегемония русской культуры в России есть плод всего исторического развития нашей страны и факт совершенно естественный". Работа по ее разрушению и Постановка в один ряд с нею других как равноценных представляется ему колоссальной растратой исторической энергии населении, которая могла бы пойти на дальнейший рост культуры вообще.

Сколь ни были статьи Струве необычными для русского "прогрессивного" лагеря, они не указали на самую "интимную" тайну украинского-сепаратизма, отличавшую его от всех других подобных явлений,-на его искусственность, выдуманность. Гораздо лучше это было видно людям "со стороны", вроде, чехов. Крамарж называл его "противоестественным", а "Парламентар", орган чешских националистов,. писал об "искусственном взращивании" украинского национализма. До прихода к власти большевиков он только драпировался в национальную тогу, а на самом деле был авантюрой, заговором кучки маньяков. Не имея за собой и одного процента населения и интеллигенции страны, он выдвинул программу отмежевания от русской культуры вразрез со всеобщим желанием. Не будучи народен, шел не на гребне волны массового движения, а путем интриг и союза со всеми антидемократическими силами, будь то русский большевизм или австро-польский либо германский нацизмом. Радикальная русская интеллигенция никогда не желала замечать этой его реакционности. Она автоматически подводила его под категорию "прогрессивных" явлений, позволив красоваться в числе "национально - освободительных" движений.

Сейчас он держится исключительно благодаря утопической политике большевиков и тех стран, которые видят в нем средство для расчленения России.

Ульянов Николай Иванович.:Происхождение украинского сепаратизмаН.И.Ульянов. - Moсквa : Индрик, 1996. - 278 с. : Ill.
ISBN 5-85759-029-9

 

PostHeaderIcon ДРЕВНЕЙШАЯ ИСТОРИЯ ТРЕЗУБЦА из Джагфар Тарихи

Новости - Дело Национализма

До недавнего времени история известнейших символов человечества - "трезубца", "свастики" и "шестиконечной звезды" - была покрыта мраком. То, что говорили об этих знаках официально, было чистейшей выдумкой. Связано это не с магической силой этих знаков, а с их национальной принадлежностью. Дело в том, что в XX веке "свастика" была присвоена национал-социалистами Германии, а "шестиконечная звезда" (под выдуманным недавно названием "щит Давидов") - детищем большевистских вождей СССР - государством Израиль. Попытки онемечить "свастику" и оевреить "шестиконечную звезду" заткнули рот всем тем, кто знал настоящую историю этих символов. Теперь эту правду можно сказать: "трезубец", "свастика" и "шестиконечная звезда" появились на свет в Волго-Урале и являются исконно булгарскими символами.

Народ булгар (его название пишется также как "болгар", "българ", "балкар", "бургар" и т.д.) возник в Волго-Урале в результате слияния семи арийских и урало-алтайских (финно-угорских, самодийских, тунгусо-маньчжурских) племен, поэтому булгар можно называть урало-арийским народом. Одно из отюреченных угорских племен, пришедшее в Волго-Урал из глубин Азии, дало булгарам особый тюркский язык ("туранский язык" или "язык камов, кам-боянов"), многие черты которого сохранил современный чувашский язык. Во II-IV вв. основным языком булгар становится огузо-тюркский язык ("булгарский тюрки") - ближайший родственник турецкого языка. Физический тип булгар был, по основным чертам арийским, одежда - угорской, обычаи были смешанными, урало-арийскими. Самоназвание "булгар" - чисто арийское, означающее "черная или волчья (булг) голова (ар, джар)". А вот свою родину булгары называли по-тюркски "Идель", что означало "Семь (иде) племен (эль)".

В 15 тысячелетии до н.э. булгары создают в Волго-Урале свое государство Идель, в которое вошли почти вся Восточная Европа, Сибирь и Казахстан. В начале VII в. булгарское государство Идель получает название Булгарии (Великая Булгария), а прежнее имя становится приставкой семи крупнейших рек Волго-Урала: Кара Идель (Волга), Аг Идель (Белая), Чулман Идель (Кама), Нукрат Идель (Вятка), Ака или Саин Идель (Ока), Буртас или Сура Идель (Сура), Джаик Идель (Яик, Урал). Название Идель понятно: в нем булгары сохранили память о своих предках - семи разноязыких племенах. А название булгар произошло на основе того, что на их знамени изображалась голова волка - одного из главных тотемов булгар (главными тотемами булгар считались, кроме волка, олень-бык, грач или ворон, журавль, лебедь или утка, тигр или барс-леопард, змея или змеевидный дракон, рыба, орел или сокол, петух или курица-куропатка). Волка нельзя было называть его именем "мак" ("мек", "маг"), поэтому булгары именовали его "кара" - "черный" (т.к. волк являлся хозяином ночи), "буре" - "серый", "син" ("чин") - "луна" (т.к. волк является покровителем Луны и воет на нее), "кур" ("курт") и т.д. Согласно старинной булгарской легенде, волк спас малолетнего сына булгарского вождя (царя). Во время неожиданного нападения врагов жена вождя усадила мальчика в большой котел (корзину), и отправила казан по течению реки. Потом волк извлек мальчика из реки и выкормил его.

Булгарский народ почитал горы: совершал на них свои моления Всевышнему Богу - Тангре (Тенгре), а также создавал их имитации - пирамиды (земляные - курганы, каменные, кирпичные и др.), в которых делали специальные пещеры для погребения героев и вождей.

Простых людей хоронили в катакомбах - пещерах, выкопанных в боковой стене могильной ямы. Над такими могилами ставили каменные или деревянные памятники - символы горы (иногда вместо деревянного памятника сажали дерево).

Наиболее священными числами булгар стали 3 и 7, поэтому пирамиды для погребения героев (мавзолеи) чаще всего делали трехэтажными, а пирамиды в честь духов и Бога - семиэтажными.

Уже 11-15 тысяч лет назад некоторые группы булгар по разным причинам стали покидать Идель (Волго-Урал), увлекая за собой другие племена Иделя. Для булгарских летописцев средневековья все племена Иделя были булгарами, и они не разделяли их по языку или другим индивидуальным признакам.

Первым переселенцем стало племя аркэше ("аргипеи" греческих источников), которое особо поклонялось духу дождя, грома и молнии и поэтому называлось также именами этого духа: Самар-Сэбэр, Дэбэр (отсюда - Тавр, Тавры), Атряч (отсюда - Троя). Не позднее 10 тыс. до н.э. одна часть дэбэров ушла из Иделя на Украину, где долгое время существовала под именем "тавров" (особенно в Крыму), а другая часть - на Ближний Восток, где образовала державу Самар (Шумер), включавшую в себя первоначально территории Северного Египта, Междуречья, Сирии, Палестины, Малой Азии, Балканского полуострова, Западного Ирана, Закавказья. Дэбэры любили называть себя "аркеше" - "чистые люди" (в смысле - чистые булгары), отчего произошло греческое название древних булгар - "аргипеи".

На рубеже IV-III тыс. до н.э. Самар распался на 1) Египетское царство (Мамиль); 2) Крэш - Критское булгарское царство, под властью которого были Балканы, Кипр (Кубар), Малая Азия (Атряч, Троя) и Балистан (Палестина, Ливан, Сирия и Иордания); 3) Сувар - булгарское царство в Междуречье, сохранившее название Самар - Шумер; 4) Мидан (Западный Иран); 5) Кафкаш (Кавказ).

Катастрофическое наводнение (библейский "Всемирный Потоп") погубило булгарскую царскую династию Сувара (позднего Шумера) вместе со значительной частью булгарского населения и позволило подвластным булгарам древнеарабским племенам сарканов (по-булгарски "саркан" означало "бархан", "житель пустыни") подчинить в 24 веке до н.э. Аккад, Тангра-Капа (Вавилон) и другие булгарские города Междуречья.

Не позднее III тыс. до н.э. на юг двинулась вторая волна булгарских переселенцев из Иделя - бильсага или бишатар ("пять родов" по-булгарски). Одна часть бильсага поселилась на Украине (где соседи называли бишатаров "бастарнами"), другая - на Балканах (где подчинилась Критскому царству и позднее стала известна под именем "пеласгов"), третья - на Кавказе (где соседи называли ее "кутии", "гутии", "утии", "албаны", хетты, а четвертая - в Средней Азии (под именем саков, массагетов и кушан). Среднеазиатские бальсага прошли потом через Афганистан и Пакистан в Индию и завоевали ее (бильсага остались в памяти индийцев под именем "пятерых братьев - Пандавов"). Кавказские бильсага на рубеже III-II тыс. до н.э. захватили большую часть Малой Азии и основали здесь Хеттское царство, а около 2200 г. до н.э. атаковали Сувар-Шумер и на некоторое время вернули его под власть булгар. Но затем сарканские династии (аккадцев, вавилонян, ассирийцев) опять завладели Сувар-Шумером, хотя и продолжали развивать булгаро-шумерскую культуру. Балканские бильсага-пеласги основали Макан (Микены), Бильсага (позднейшая Плиска) и другие города.

В начале II тыс. до н.э. на юг из Иделя проследовала третья большая волна идельских булгар-переселенцев, возглавляемая булгарским племенем эксага или агатар ("речники" или "водники" по-булгарски). За свое умение делать корабли и плавать на них агатары (это название потом приняло формы "айдар", "агатиры", агачиры") были прозваны "кимерами" ("лодочники", "корабельщики", "перевозчики" по-булгарски). Одна часть агатаров заняла Украину, где соседи называли их "древлянами" и "киммерийцами", другая - через Молдавию проследовала на Балканы и подчинила сэбэров ("северов") и бильсага, третья - около 1700 г. до н.э. прорвалась через Сувар в Мамиль-Египет и 100 лет правила в нем (египтяне называли эксага "гиксосами"). В середине II тыс. до н.э. землетрясение, вулканический пепел и гигантские волны, вызванные катастрофическим извержением вулкана на острове Фера (близ Крита) погубили большую часть булгаро-крэшского населения Крэша-Крита. Эта катастрофа вошла в мировую историю под названием "гибели Атлантиды". Атряч (Троя), входивший до этого в Критское царство, объявил себя булгарским Атрячским (Троянским) царством и наследником Крэшского (Критского) царства. Но булгары-агатары (которых греки называли "ахейцами" или "аргивцами" - т.е. "уральцами") завоевали Макан (Микены), ослабленный Крит и Кипр и основали собственное Микенское или Аргосское царство. Атрячские (троянские) булгары, царская династия которых была основана еще булгарами-тэбэрцами, попытались было остановить экспансию микенских булгар, но около 1200 г. до н.э. маканские булгары - ахейцы взяли и разгромили Атряч-Трою. Примерно в то же время булгары-микенцы захватили территорию Хеттского царства (где основали свои княжества) и атаковали Египет (где их называли "народами моря") и Балистан. "Перепуганные этими нападениями некоторые карамуенцы (африканцы) бежали из своей области в страну Шим (Синай) и там, затаившись на много лет, спаслись. В память об этом спасении они прозвали себя шимба и установили день празднования этого. Через 40 лет, когда нападения кимерцев закончились, шимбайцы... нанялись на службу балистанским правителям... Увидев, что балистанцы враждуют между собой, шимбайцы... захватили у них часть Балистана и поселились в ней... По имени секты "яхуд" все шимбайцы стали называться яхудами (евреями)..." (Кул Гали - из рассказа караима).

Часть атрячцев в то же время ушла из Трои на Апеннинский полуостров, где основала новое царство, названное по имени прародины всех булгар - Идель (отсюда - "Италия"). Соседи называли итальянских булгар-атрячцев "этрусками". Когда в VIII в. до н.э. булгары-этруски основали "вечный город" - Рим, в Иделе началась очередная крупная передвижка племен, вызванная войной между двумя булгарскими племенами Казахстана - саками и массагетами (и те, и другие были потомками бильсага). С булгарами-массагетами враждовали не все саки, которых называли также "кыпчаками" ("дупельниками" по-булгарски), а только часть саков под главенством булгарского племени "нукрат" (или "эщтяк" - "иштяк", эщгел - эсегел, эщкуз). Саки-нукраты или иштяки были обулгарившимися угро-самодийцами севера, но надумали продвинуться в более удобные южные земли. Сначала они поселились среди саков и влились в их союз, а затем решили вторгнуться на территорию массагетов, где и были разбиты.

Идельско-булгарский царь Буртас Баранджар (Берендей) в целях восстановления мира среди булгарских племен Казахстана, решил в VII в. до н.э. переселить кыпчаков (нукратов-иштяков) - саков в Кара-Саклан (Украину). Однако, часть живших в Кара-Саклане булгар-кимеров (киммерийцев) отказалась поделиться землей с иштяками, за что была разбита Буртасом и бежала через Кавказ в хеттские владения своих сородичей. Идельские войска, будто бы преследуя их, ворвались на Ближний Восток и подчинили земли от Кавказа до Египта. "За то что арьякцы (предки армян, жившие на территории современной Осетии) помогли булгарам завоевать Кавказ, Буртас разрешил им поселиться в части Армана (Закавказья), почему их прозвали арманцами (армянами)..." (Кул Гали). Буртас помнил, что весь Ближний Восток некогда был под властью булгар. Вскоре, однако, основные идельские войска были выведены в Идель (где началась очередная междоусобица), а оставшиеся на Ближнем Востоке ополчения иштяков-эщкузов подверглись предательскому нападению со стороны бывших союзников - миданцев (мидийцев) и отступили. С тех пор в Кара-Саклане были поселены и стали господствовать булгары кыпчако-иштякского рода, разделившиеся на несколько частей: нукратов ("невров"), иштяков (языгов) и др. Греки переделали булгарское "кыпчак" в "скиф", добавив к булгарскому названию "с" и отбросив его тюркское окончание "чак".

Булгарские переселенцы разнесли достижения и особенности булгарской культуры по всему миру.

Греки, пришедшие на Балканы на рубеже II-I тыс. до н.э. в звериных шкурах (отсюда их булгарское прозвище "тирцы" - "шкурники") заимствовали высокую культуру коренного булгарского населения Балкан и назвали ее "греческой". Поэтому в основе греческой мифологии мы видим булгарские сказания. Примечательно, что греки, завоевавшие Маканское царство ахейцев (после того, как булгары-аргивцы ослабли в братоубийственной войне с булгарами-троянцами), своим главным героем сделали булгарского богатыря Гуруглы - "Сына Могилы" и только немного исказили его имя (греки произносили "Гуруглы" в форме "Геракл"). От названий булгарских племен произошли названия греческих областей: от названия племени сэбэр (прозванного "крэш" - "борьба" и "палуан" - "борец" - за особую любовь к булгарской борьбе "крэш") возникли "греческие" названия "Спарта", "грек", "Греция", "Пелопоннес". От булгарского названия главных гор в Греции - Тайга ("тайга" по-булгарски значит "лесистые горы") возникло греческое название их - "Тайгет". А чисто булгарским словом "эллат" - "изобильная, цветущая страна", греки стали называть свою страну ("Эллада"). Точно также коренное население Италии восприняло высокую культуру булгар-атрячцев (этрусков), бежавших в 1200 г. до н.э. из Трои и основавших на Апеннинах первые города - царства (в т.ч. и сам Рим). Булгарское слово "рэм" - "священный холм" - стало названием города Рима и Римской империи. От булгарского названия "Идель" произошло название "Италия", а от булгарского названия коренного населения Апеннин - "алтынбаш" ("золотоволосые") - названия "латины", "латинский" и т.д.

Прямые потомки булгар (дэбэров-сэбэров, бильсага и кимеров) - фракийцы (мизийцы, сэбэры - "северы", македонцы и др.) сохранили свою булгарскую культуру до VII в., когда новая переселенческая волна булгар (возглавляемая Аспарухом) достигла Балкан. Самый знамениты фракиец - князь Сэбэртэк (Спартак) попал в рабство к римлянам, но поднял грандиозное восстание рабов и едва не уничтожил Римскую империю.

Булгарские мифы вошли в эпосы многих народов мира. Так, миф о чудесном спасении малолетнего булгарского принца Магулы ("Сын Волка" по-булгарски) или Магиза ("Подобный Волку" по-булгарски) в котле (корзине), пущенном по реке, вошел в сказания египетские, индийские (в них имя "Магулы" приняло форму "Маугли"), итальянские (братья Ромул и Рэм были брошены в корзине в реку и спасены волчицей), арабские, еврейские (в них имя "Магиз" приняло форму "Моисей") и др.

Согласно данным булгарского поэта и историка Кул Гали, трезубец был любимым символом булгар-бильсага. Выходит, уже в III тыс. до н.э., когда бильсага пришли в Кара-Саклан, этот символ появился на Украине.

Что значит трезубец для булгар?

Вначале он был символом самого Тангры (Тенгри) - Бога, который часто принимал вид Солнца (булгары говорили: "Солнце - это око Тангры"). Так что трезубец первоначально символизировал не что иное, как лучи восходящего Солнца.

Согласно тенгрианским (доисламским) мифам булгар, трезубец был самым страшным молниеударным оружием: вначале - первого духа (алпа, аса) Биргюна, затем (когда Биргюн постарел и "отошел от важных дел", лишь изредка давая о себе знать всевозможными стихийными бедствиями и непогодой) - его сыновей, алпа света и тепла Карги - Нардугана (Мардукан) и алпа молнии, воды и мирового океана ("боз идан" - "голубая долина" по-булгарски) Кубара. Имя Нардугана - "Рожденного Светом" (или "Рождающего Свет" по-булгарски) в позднешумерских источниках приняло форму "Мардук", а имя Кубара в греческих мифах - "Посейдон" - образовалось от "боз идан". Карга мог принимать вид грача, змееподобного дракона, а Кубар - быка. По тенгрианским поверьям, вид Карги и Кубара, а также некоторых других могущественных алпов, мог принимать сам Тангра - Творец Вселенной. Могущественных алпов-асов в тенгрианском пантеоне насчитывалось 33 (отсюда 33 года Христа, 33 богатыря русских сказок и т.д.). Кимеры-агатары считали Кубара своим любимейшим духом.

Думается, читателю стало ясно многое - и почему на ахейском острове Кубар (название которого греки позднее превратили в "Кипр") был развит культ Быка (т.е. Кубара), и почему Мардука и Посейдона изображали с трезубцем в руке...

Как бы утверждая могущество Тангры, духов-алпов и свое собственное, булгарские тенгрианские священники кам-бояны ("шаманы") всегда имели при себе жезлы или посохи в виде "трезубцев". Сами кам-бояны объясняли, что посох (жезл) - "трезубец" означает власть Тангры и его алпов над тремя мирами - Небесным, Земным и Подземным - и позволяет им совершать путешествия туда для встречи с алпами и душами предков. Но невнимательные европейские художники превратили посохи-трезубцы... в ведьминские метлы!

Хорошо еще Кул Гали рассказал нам об этом - а то бы мы до сих пор гадали: как это и почему ведьмы на метлах летают?

Трезубец, как символ Тангры и сильнейших алпов, изображался также на бубнах булгарских шаманов.

Простые булгары называли трезубец "бэрэнджар" ("баранья голова"), "эщтэк" ("иштяк") или "байсанак" ("большое копье"), "хазар" ("вожак стада") и т.д. В трезубце видели изображение лука и стрелы, рогов хазара, полумесяца, бунчука и пр.

У шаманов было собственное название трезубца - "казак" ("гусиная нога"), запрещенное для произношения простым людям под страхом кары небесной. Это название возникло на почве того, что могущественнейшие алпы Мардукан и Кубар принимали вид драконов с гусиными ногами. Кстати, Мардукан, создавший - по воле Тангры - Землю, был по этой причине превращен народными сказителями в гуся (утку).

Булгарская царская династия Дуло, основанная шаманом, сделала трезубец своим гербом под названием "балтавар" - т.е. "топор" (балта) - лук (вар)". В булгарском государстве топор и лук были атрибутами царской власти, а кроме этого символизировали лесные территории (топор) и степные (лук). Своим гербом булгарские цари подчеркивали, что они - правители бескрайней лесостепной Евразии. В царствование булгарского кагана из династии Дуло Курбата Кюнграта ("Курбата") территория Иделя действительно простерлась от Балкан до Алтая и получила название Булгарии (Великой Булгарии). В конце VII в. Великая Булгария разделяется на Северную Булгарию (Черную Булгарию с центром в Башту - Киеве), Южную Булгарию (Хазарию) и Западную Булгарию (Дунайскую или Балканскую Булгарию). Но и в Черной Булгарии, и в Хазарии, где правили представители династии Дуло, государственным гербом оставался герб Дуло - трезубец.

В IX в. и Черная Булгария разделяется на два булгарских государства - Украинскую Булгарию с центром в Киеве (которая получает название Урус - Русь, Киевская Русь) и Волжскую Булгарию (которую называют Ак Булгар) с центрами в городах Болгар, Буляр и Казань. После того, как Волжская Булгария в 922 г. приняла ислам в качестве государственной религии, мусульманские правоведы выступили за полный запрет старых государственных символов - пережитков языческих времен. Некоторое время булгарским царям удавалось сохранять трезубец-"балтавар" под тем предлогом, что он, якобы, символизирует арабскую букву .. - "б" и означает "Булгария". Но к концу X века трезубец-"балтавар" перестает быть официальным гербом Волжской Булгарии и позднее присваивается - в качестве тамги - одной из 12 провинций Булгарии - Тубджаку (современный Казахстан). Однако, булгарские правители продолжали считать "балтавар" своей родовой тамгой.

Украина (Кара-Саклан) входила в состав державы Идель по меньшей мере с III тыс. до н.э. Вскоре после переименования Иделя в Булгарию в VII в. центр булгарской державы переносится на Украину, в Башту - Киев. Поэтому с VII в. в сознании булгарского населения Украины трезубец стал символом именно этой части Великой Булгарии. После распада Черной Булгарии в середине IX в. булгарскому царю Габдулле Джилки досталась ее восточная часть (Волжская Булгария), а его младшему брату Лачыну - ее западная часть (Украинская Булгария), которая получила имя булгарского царя начала IX в. Уруса Айдара - "Урус" ("Русь", "Киевская Русь"). Если в Волжской Булгарии главенствовали булгарские феодалы (буляры) - мусульмане, то на Украине - Руси господствовали булгарские буляры (боляры-бояре) - тенгрианцы, почитавшие алпа Биргюна ("Перун" русских летописей). Великокняжеская династия Руси была основана Лачыном и также считала трезубец-"балтавар" своим гербом. В отличие от Волжской Булгарии, булгарские правители Руси сохраняли трезубец в качестве герба и своего государства до XII в. К примеру, великий князь Владимир (правнук Лачына) чеканил трезубец на своих монетах и после принятия христианства Русью в качестве государственной религии (988 г.). Только в начале XII в. великий князь Владимир Мономах, погромивший булгарскую культуру Киевской Руси из желания переориентировать Русь на связь с христианским Западом, попытался лишить трезубец звания герба Киевской Руси. Владимир Мономах не только запретил булгарский трезубец, но и подделал русские летописи. По его приказу монахи-летописцы превратили Лачына в "Рюрика", сына Лачына Угера - в "Игоря" и т.д.

К счастью, до нас дошли и другие украинские источники того времени, в которых киевских правителей IX-XI вв. прямо называли булгарским титулом "каган" ("царь", "император"): каган Владимир, каган Ярослав (Мудрый) и т.д. А степная (южная) Украина, сплошь заселенная булгарскими племенами бэрэнджаров-берендеев, баджанаков-печенегов (их название некоторые средневековые авторы производили от названия трезубца - "бай санак"), каракалпаков - черных клобуков, хазар, харька (от их имени происходит название Харькова), сэбэров-северов-"севрюков", узов-торков и др. - сохранила трезубец в качестве своего символа. Не случайно именно южнорусский (черниговский) князь Владимир Святославич - автор украинской поэмы "Слово о полку Игореве" (1180-е гг.) - донес до нас два древнеукраинских названия: трезубца - "троян" и Южной Руси (Степной Украины) - "земля трояна". В своей поэме Владимир Святославич осуждает Владимира Мономаха (он был внуком Ярослава Мудрого, которого булгары называли "Тазбашем" - "Хитрым") за конфликты с южноукраинскими булгарскими племенами. Не поленился Владимир Святославич и напомнить, что вся черниговская знать состояла сплошь из представителей знатных булгарских родов: Могутов (Масгутов, Масаутов), Татранов, Шельбиров (Чельбиров), Топчаков (Тубджаков), Ревугов (Арбугинцев), Ольберов (Эльбиров) и др. Владимир Святославич был представителем украинской ветви булгарской династии Дуло - "Рюриковичей" (потомков Лачына) и, вполне естественно, считал началом украинской (древнерусской) государственности IV век, когда булгарские цари из династии Дуло перенесли столицу державы Идель из Поволжья в Киев и начали наступление на Восточноримскую империю (Византию).

В XII - начале XIII века булгарские кочевники Украины в массе своей принимают христианство, т.к. за это Киев и Чернигов давали им большие привилегии (земли, тарханство и пр.).

В 1242 г., когда Украина была подчинена Монгольской Орде, булгарский царь Гази-Барадж предложил своему монгольскому союзнику - хану Батыю - сформировать особый корпус из булгарских кочевников Украины - для охраны торгового пути из Киева в Болгар - и дать этому корпусу тамгу "казак" (трезубец) и имя "казаки". Батый согласился, и такой корпус был сформирован и действовал под общим булгаро-монгольским командованием до середины XIV в. Монгольский хан Узбек распустил казаческий корпус, т.к. он состоял, в основном, из булгар-христиан, и оставшиеся без дела казаки влились в отряды чиркесов.

Еще в X в. булгарские правители, для охраны своих южных земель (части Крыма, территории между Доном, Кавказом и Волгой) стали формировать отряды из наемников. Этих наемников булгары называли "чиркес", что по-булгарски значит "бродящий, вольный (чир) человек (кеше)". Русинцы переводили это слово, как "бродник". Большинство чиркесов были украинцами-христианами. После того, как Волжская Булгария уступила свои южные земли Монгольской Орде (в 1242 г.), чиркесы поступили на службу монгольскому хану Ногаю. Когда Ногай погиб, чиркесы остались на монгольской службе: охраняли дороги, границы, перевозы, монгольских купцов, чиновников, послов и др. Жили они на границе леса и степи, небольшими общинами, и охотно приняли в свои ряды таких же, как и они, украинцев-казаков. Постепенно для чиркесов название казаков стало сначала вторым, а потом главным именем, а казацкий "трезубец" - гербом.

Когда в 1362 г. Литва захватила Киев и ее владения вплотную подошли к границе леса и степи, украинские казаки-чиркесы немедленно объявили о своей независимости от Монгольской Орды. Центром независимого украинского казачества, восстановившего в своем лице Киевско-Русинское государство (Русь), стал остров Хортица. Это название произошло от булгарских названий острова "Курташ" ("Остров каган Курта-Кубрата") или Хордизэ ("Ставка Кубрата"). С этого времени булгаро-казацкий трезубец вновь возвращается к украинскому народу в качестве всеукраинского символа.

Этому не помешало то, что цари Волжской Булгарии до XVI в. продолжали считать трезубец своим родовым гербом и изображали его на булгарских монетах. После разгрома московско-татарским войском булгарской столицы Казани в 1552 г. булгарский народ, в память об утраченной государственности, сделал своим национальным гербом тамгу Казани - Y или Y.

 

PostHeaderIcon Гетман Иван Степанович Мазепа. Костомаров Николай.

Новости - Дело Национализма

Мазепа родом был шляхтич православной веры из западной Малороссии и служил при польском короле Иоанне-Казимире комнатным дворянином. Это было, вероятно, после того, как победы казаков заставили поляков некоторое время уважать малорусскую народность и православную веру, и в знак такого уважения допустить в число дворян королевских (т.е. придворных) молодых особ шляхетского происхождения из православных русских. Не очень вкусно было этим особам в польском обществе при тогдашнем господстве католического фанатизма. Мазепа испытал это. Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, издеваясь над ним, дразнили его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил шпагу, а обнажение оружия в королевском дворце считалось преступлением, достойным смерти. Но король Иоанн-Казимир рассудил, что Мазепа поступил неумышленно, и не стал казнить его, а только удалил от двора. Мазепа уехал в имение матери на Волынь. Он был молод, красив, ловок и хорошо образован. Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек пожилых лет, у него была молодая жена. Познакомившись в доме этого господина, Мазепа завел связь с его женою. Слуги шепнули об этом старому мужу. Один раз, выехав из дома, пан Фальбовский увидел едущего за собою своего служителя, остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо, в котором Фальбовская извещала Мазепу, что мужа нет дома, и приглашала приехать к ней. Фальбовский велел служителю ехать с этим письмом к Мазепе, отдать письмо по назначению, получить ответ и с этим ответом явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги. Через несколько времени возвратившийся слуга отдал господину ответ, писанный Мазепою к Фальбовской, который извещал, что едет к ней тотчас. Фальбовский дождался Мазепы. Когда Мазепа поравнялся с Фальбовским, последний бросился к Мазепе, остановил его верховую лошадь и показал ему ответ к своей жене. "Я в первый раз еду", - сказал Мазепа. "Много ли раз, - спросил Фальбовский у своего слуги, - был этот пан без меня?" Слуга отвечал: "Сколько у меня волос на голове". Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага и в таком виде привязать на его же лошади лицом к хвосту, потом велел дать лошади несколько ударов кнутом и несколько раз выстрелить у ней над ушами. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине. Собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь донеслась во двор его матери. После этого приключения Мазепа ушел к казакам, служил сначала у гетмана Тетери, а потом у Дорошенка. Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, проходил прежде где-то в польском училище курсы учения и, будучи по своему времени достаточно образован, теперь мог найти себе хорошую карьеру в казачестве. Здесь он женился. При Дорошенке Мазепа дослужился до важного звания генерального писаря и в 1674 году был отправлен на казацкую раду в Переяславль, где пред гетманом левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенка мировую и заявлял желание Дорошенка находиться в подданстве у московского государя. Через несколько месяцев по окончании этого поручения Дорошенко отправил Мазепу в Константинополь к султану просить помощи у Турции, но кошевой атаман Иван Сирко поймал Мазепу на дороге, отобрал у него грамоты Дорошенка и самого посланца отослал в Москву. Мазепу повели к допросу в малороссийский приказ, которым тогда заведовал знаменитый боярин Артамон Сергеевич Матвеев. Мазепа своим показанием на допросе сумел понравиться боярину Матвееву: представился лично расположенным к России, старался оправдать и выгородить перед московским правительством самого Дорошенка, был допущен к государю Алексею Михайловичу и потом отпущен из Москвы с призывными грамотами к Дорошенку и к чигиринским казакам. Мазепа не поехал к Дорошенку, а остался у гетмана Самойловича, получив позволение жить на восточной стороне Днепра вместе с своей семьей. Вскоре после того он лишился жены.

Самойлович поручил Мазепе воспитание своих детей, а через несколько лет пожаловал его чином генерального есаула, важнейшим чином после гетманского.

В этом звании, по поручению Самойловича, Мазепа ездил в Москву еще несколько раз и, смекнув, что в правление царевны Софьи вся власть находилась в руках ее любимца Голицына, подстроился к временщику и расположил его к себе. И перед ним, как прежде перед Матвеевым, вероятно, помогали Мазепе его воспитание, ловкость и любезность в обращении. Голицын и Матвеев оба принадлежали к передовым московским людям своего времени и сочувствовали польско-малорусским приемам образованности, которыми отличался и блистал Мазепа. Когда после неудачного крымского похода нужно было свалить вину на кого-нибудь, Голицын свалил ее на гетмана Самойловича: его лишили гетманства, сослали в Сибирь с толпою родных и сторонников, сыну его Григорию отрубили голову, а Мазепу избрали в гетманы главным образом оттого, что так хотелось любившему его Голицыну. Обыкновенно обвиняют самого Мазепу в том, что он копал яму под Самойловичем и готовил гибель человеку, которого должен был считать своим благодетелем. Мы не знаем степени участия Мазепы в интриге, которая велась против гетмана Самойловича; должны довольствоваться только предположениями и потому не вправе произносить приговора по этому вопросу.

Уже давно в Малороссии происходила социальная борьба между "значными" казаками и чернью; к первым принадлежали зажиточные люди, имевшие притязание на родовитость и отличие от прочей массы народа, чернь составляли простые казаки, но к последним, по общим симпатиям, примыкала вся масса поспольства, то есть простого народа, не входившего в сословие казаков, но стремившегося к равенству с казаками. Все старшины, владея доходами с имений, приписанных в Малороссии к должностям или чинам, были сравнительно богаты и необходимо считались в классе значных, тем более причисляли себя к значным и держались их интересов лица, которые получили польское воспитание и облечены были по своему рождению или пожалованью шляхетским достоинством. Гетман, проведший молодость в Польше при дворе польского короля, был именно из таких. Он, естественно, должен был принести в казацкое общество, куда поступил, то польско-шляхетское направление, к которому так враждебно относилась малорусская народная масса. Скоро выказал Мазепа свои панские замашки и стал в разрезе с народными стремлениями. Это тем более было для него неизбежно, что, действуя в польско-шляхетском духе, он одинаким образом должен был поступать для того, чтобы заслужить расположение московского правительства и удержаться на приобретенном гетманстве. Через несколько времени (в 1696 году) видевшие близко состояние Малороссии сообщали в Москву, что Мазепа окружил себя поляками, составил из них в качестве своей гвардии особые компанейские сердюцкие полки, что он мирволит старшинам, что он позволил старшинам обращать казаков к себе в подданство и отнимать у них земли. Мазепа первый ввел в Малороссии панщину (барщину) или обязательную работу в прибавку к дани, платимой земледельцами, у которых на землях проживали. Мазепа строго запрещал посполитым людям поступать в число казаков и этим столько же вооружал против себя малорусскую простонародную массу, сколько угождал планам московского правительства, которое не хотело, чтобы тяглые люди, принуждаемые правительством к платежу налогов и отправлению всяких повинностей, выбывали из своего звания и переходили в казацкое сословие, пользовавшееся, в качестве военного, льготами и привилегиями. Как только укрепился Мазепа на гетманстве, тотчас приблизил к себе свою родню. С ним было двое племянников, сыновей мазепиных сестер: Обидовский и Вайнаровский. Мать Мазепы, инокиня Магдалина, сделалась настоятельницею киевского Фроловского монастыря. Московское правительство не только не поставило Мазепе в вину его поступков, но для большего охранения его личности от народа послало к нему полк стрельцов. "Гетман, - извещает один путешественник, посещавший тогда Малороссию, - стрельцами крепок, без них хохлы давно бы его уходили, да стрельцов боятся, оттого он их жалует, беспрестанно кормит и без них шагу не ступит".

Рассчитывая на могущество Голицына, Мазепа всеми способами старался угождать ему до тех пор, пока Петр в 1689 году не разделался с правлением Софьи и не отправил Голицына в ссылку. Мазепа во время случившегося в Москве переворота приехал случайно в столицу, разумеется, с намерением кланяться временщику, но, увидав, что власть переменилась, постарался скорее разорвать связь с прежним правительством и примкнуть к новому. Это ему удалось. Мазепа стал просить у правительства того, чего именно русское правительство и домогалось в Малороссии, например, прибавки ратных людей, переписи казаков и стеснительных мер против народного буйства. И к Петру лично сумел подделаться Мазепа. Молодой царь полюбил его и с тех пор считал его искренне преданным своим слугою.

Во все двадцатилетнее время гетманства Мазепы в Малороссии проявлялась ненависть к нему подчиненных, выражаясь то теми, то другими попытками лишить его гетманства. Чем долее держал Мазепа гетманскую булаву, тем более привыкал малорусский народ считать его человеком польского духа, врагом закоренелых казацких стремлений к равенству и ко всеобщей свободе; нелюбовь к Мазепе стала прежде всего выражаться, по малорусским привычкам, доносами и кознями. В конце 1689 года явился в Польшу к королю Яну Собескому русский монах Соломон с письмом от Мазепы, в котором малороссийский гетман изъявлял польскому королю желание присоединить Малороссию снова к Польше и побуждал испортить отношения с Россией. Вслед затем из Запорожья приехали к тому же королю посланцы с предложением принять Запорожье в подданство Польше. Благодаря одному православному придворному, жившему во дворце короля, о том и о другом узнал московский резидент, живший в Варшаве, Волков, а от Волкова узнали об этом и в Москве. Король послал Соломона на Украину к гетману без всякого письма, со словесным обнадеживанием свой милости, а между тем дал тайное поручение львовскому православному епископу Иосифу Шумлянскому войти в сношение с Мазепою. Шумлянский отправил к Мазепе шляхтича Домарацкого с письмом и просил через посланного объявить, на каких условиях желает гетман Малороссии вступить в подданство польской державе. Мазепа, получив письмо Шумлянского, отправил это письмо и привезшего его шляхтича в Москву; Соломон же, узнав об этом заранее, не решился уже являться к гетману, а воротился в Варшаву, но, чтобы, как говорится, не ударить перед поляками лицом в грязь, нанял на дороге в корчме какого-то студента и подговорил написать ему фальшивое письмо от имени Мазепы. Переписанное набело, это письмо Соломон подписал сам, подделываясь под почерк Мазепы, и поехал в Варшаву, а черновые записи письма позабыл взять у студента. Случилось, что прежде, чем Соломон доехал до Варшавы, студент, раскутившись в корчме на полученные от Соломона два талера за свое искусство, открыл тайну случившейся там пьяной компании, а затем был арестован и приведен к королю. Студент во всем сознался и представил оставшиеся у него черновые записи сочиненного от имени Мазепы письма. Когда Соломон, явившись к королю, подал ему письмо от гетмана Мазепы, король, зная уже все, велел позвать студента и уличить Соломона в обмане. Черновые записи были налицо, запираться было невозможно. Соломон во всем сознался и был посажен в тюрьму, а потом по требованию русского резидента выдан московскому правительству. В 1691 году его привезли в Москву, расстригли и под прежним его мирским именем Семена Дротского отправили к гетману в Батурин. Там его казнили смертью. По всему видно, этот Соломон был орудием тайной партии, хотевшей навести подозрение на Мазепу в Москве и подготовить ему гибель.

Но еще когда московское правительство не имело в своих руках Соломона, а требовало его выдачи, в Киеве подкинуто было анонимное письмо, которым остерегали русское правительство "от злого и прелестного Мазепы". Киевский воевода отправил письмо это в Москву, а из Москвы оно послано было прямо в руки Мазепы с тем, чтобы гетман сообщил: не может ли, по своим соображениям, догадаться, кто бы мог составить это письмо? Мазепа указал, как на главных своих врагов, на бывшего гадячского полковника Самойловича, на зятя гетмана Самойловича, князя Юрия Четвертинского, на бывшего переяславльского полковника Дмитрашку Райча и на тогдашнего переяславльского полковника Леонтия Полуботка. По домогательству гетмана, отставленного гадячского полковника вывезли из его имения, находившегося в Лебединском уезде, привезли в Москву, а потом сослали в Сибирь, туда же был сослан и Райча; Юрия Четвертинского с женою и тещею переселили в Москву, а Леонтий Полуботок лишился должности полковника.

В Малороссии явился после того новый, более деятельный враг Мазепы и всей панской партии. Это был канцелярист Петрик, женатый на племяннице генерального писаря Василия Кочубея, человек предприимчивый, горячий и деятельный, по крайней мере, на первых порах. В 1691 году он убежал в Сечь с важными бумагами, украденными из войсковой канцелярии, и вооружал сечевых казаков разом и против гетмана, и против московской власти. В следующем 1692 году он ушел в Крым и писал оттуда в Запорожье, что намерен, по примеру Хмельницкого, привести крымцев на Украину, поднять весь малорусский народ и истреблять жидов-арендаторов, всех панов и богатых людей. Весть о таком замысле, проникая на Украину, тотчас нашла себе сочувствие, удальцы пустились к Петрику кто полем, а кто водою. Мазепа отправил в Запорожье казака Горбаченка с подарками к тогдашнему кошевому Гусаку - убеждать его, чтоб он не допускал запорожцев приставать к Петрику, между тем волнение готово было открыться не в Запорожье, а между городовым казачеством в малороссийских полках. "Мы думали, - говорили тогда малороссияне, - что после Богдана Хмельницкого народ христианский не будет уже в подданстве, видим, что напротив теперь бедным людям хуже стало, чем при ляхах было. Прежде подданных держала у себя только старшина, а теперь и такие, у которых отцы не держали подданных, а ели свой трудовой хлеб, принуждают людей возить себе сено и дрова, топить печи да чистить конюшни; москали же наших людей бьют, крадут малых детей и увозят в Москву". Более всего казались несносными для народа "оранды" - продажа вина, отданная в руки жидам, с платежом за то в войсковую казну. Горбаченко достал в Сечи и потом, по гетманскому приказанию, привез в Москву договор, заключенный Петриком с крымским ханом. Из этого договора видна была у Петрика мысль освободить от чужеземцев Украину обеих сторон Днепра (называемую им княжеством киевским и черниговским) и образовать из нее одно государство под именем княжества малороссийского. Предоставлялось обывателям установить у себя такое правление, какое окажется им сродным. В своем универсале, обращенном главным образом к сечевым казакам, Петрик вспоминал варварства, причиненные некогда малороссийскому народу поляками: "Не сажали ли они братии наших на колья, не топили ли в прорубях, не обливали ли водою на морозе, не принуждали ли казацких жен варить в кипятке своих детей?" Но упрекая в таких жестокостях одних соседей Малороссии, владевших краем прежде, не лучше относился Петрик к другим соседям: "Ненавистные монархи, среди которых мы живем, - писал он, - как львы лютые, пасти свои разинув, хотят нас поглотить, т.е. учинить своими невольниками". Он указывал, что малороссийский народ, отдавая неприятелю на сожжение свои города и села, защищает собою московское государство как стеною, а Москва в благодарность за то хочет взять всех малорусов в вечную неволю: "Позволили нынешнему гетману раздавать старшинам маетности, старшины позаписывали себе и детям своим в вечное владение нашу братью и только что в плуги их не запрягают, а уж как хотят, так и ворочают ими точно невольниками своими: Москва для того нашим старшинам это позволила, чтоб наши люди таким тяжким подданством оплошились и замыслам их не противились. Когда наши люда от таких тяжестей замужичают, тогда Москва берега Днепра и .Самары осадит своими людьми". Очевидно, Петрик хотел повторить почти буквально историю Богдана Хмельницкого. Но события буквально не повторяются. Хмельницкому действительно удалось начать свое дело с Запорожья, а потом перенести его на страну городовых казаков. Петрику же это нимало не удалось, хотя Петрик пошел было по тому же пути. Запорожцы к нему не пристали, кроме толпы отчаянных головорезов. В украинских селах заволновался было простой народ, посполитая чернь. "Пусть только придет Петрик с запорожцами, - говорили мужики, - мы все к нему пристанем, перебьем и старшин, и всех жидов-арендаторов, и всех своих панов, чтоб не было панов в Украине, а чтобы все были казаками". Так, быть может, и сталось бы, если бы с Петриком явилась, как с Хмельницким, порядочная запорожская военная сила. Но Петрик, не склонивши запорожцев, вступил в Украину с одними только татарами, да и те помогали ему не слишком охотно. Когда Петрик прибыл к пограничным украинским городам по реке Орели, бывшие с ним татары услыхали, что гетман собирает полки и идет против них, они оставили Петрика и ушли; за ними в Крым последовал и Петрик, а Мазепа, так дешево отделавшись от угрожавшей бури, получил из Москвы благодарность и богатую соболью шубу, стоившую 800 рублей. Петрик продолжал еще некоторое время беспокоить Мазепу своими возмутительными универсалами к малорусскому народу, указывая, между прочим, на оранды как важнейшую тягость для народа. Мазепа, соображая это, собрал в Батурине раду, пригласил на нее кроме полковников множество казаков и мещан, и спрашивал: можно ли уничтожить оранды. После многих споров рада порешила в виде опыта на один год упразднить оранды и заменить доход от них сбором с тех людей, которые на основании всем равно предоставленного права станут курить вино и содержать шинки.

Весною 1694 года съехались вновь на раду полковые старшины и знатные казацкие товарищи: они приговорили - собрать по городам и селам сходки и на них предложить всему народу вопрос: быть ли орандам или не быть? Такой всеобщий народный совет был повсеместно устроен, и народ приговорил: ради доходов оставить оранды по-прежнему, потому что в последнее время, когда оранды были упразднены и деньги собирались с винокурень и шинков, происходили большие споры, а в войсковой казне оказался против прежнего большой недобор.

Петрик был не страшен Мазепе, Петрик более похвалялся и более собирался делать, чем делал; был у гетмана еще один противник, самый деятельный и популярный, враг всех, связанных панским духом с мазепиным гетманством. Это был предводитель казаков на правой стороне Днепра, Семен Палий, носивший звание хвастовского полковника.

Казачество на правой стороне Днепра разложилось и уничтожилось после перевода жителей на левый берег, совершенного по приказанию московского правительства вслед за падением Дорошенка. Правобережная Украина осталась пустою и такою должна была оставаться по мирному договору, заключенному между Польшею и Россиею. Но при короле Яне Собеском возникла у самих поляков мысль восстановить казачество с тою же целью, с какою оно первоначально когда-то возникло: для защиты пределов Речи Посполитой от турок. Король, вступив в войну с Турциею, начал рассылать офицеров с поручениями и набирать всякого рода бродячую вольницу и организовать из них казаков. Ян Собеский в 1683 году назначил для возобновляемых казаков и гетмана, шляхтича Куницкого. У этого Куницкого оказалось казацкого войска уже до восьми тысяч. В начале 1684 года казацкая вольница казнила своего предводителя и выбрала другого - Могилу, но тогда значительная часть казаков с правого берега Днепра отошла на левый берег под власть Самойловича, и Могила принял под свою гетманскую власть не более двух тысяч человек. Тем не менее в 1685 г. король, приобретший большую популярность своею венскою победою над турками, убедил польский сейм признать законным образом восстановление казацкого сословия. Но едва только новый закон состоялся, как в Полесье и на Волыни он произвел суматоху и беспорядок. Одни шляхтичи и паны набирали людей в казаки, другие жаловались и кричали, что новые казаки производят буйства и разорения в панских имениях. В 1686 году Могилы уже не было, зато вместо него появилась целая толпа всяких начальников отрядов с названиями полковников. Между ними были люди и из шляхетства, и из простого народа: в числе последних был белоцерковский полковник Семен Иванович Палий, уроженец города Борзны с левой стороны Днепра. Сначала он убежал из своей родины в Запорожье, а потом с толпою удальцов пришел из Запорожья в правобережную Украину, уступленную Россиею полякам. Местопребыванием своим Палий сделал местечко Хвастов. Немногочисленное тогдашнее поселение правобережной Украины, состоявшее главным образом из приходивших с левого берега Днепра, сильно было проникнуто казацким духом, хотело всеобщей казацкой вольности, ненавидело поляков и жидов. Палий более всякого другого сочувствовал этому направлению и потому приобрел к себе любовь народа. Его задушевная мысль была освободить правобережную Украину от Польши и соединить ее с остальным малороссийским краем, находившимся под властью России. С этой целью Палий несколько раз через посредство Мазепы обращался к царю и просил принять его в подданство. Московское правительство не хотело заводить ссоры с Польшею и потому не стало потакать планам Палия. Оно предложило Палию сначала уйти в Запорожье, как в край, не принадлежавший ни России, ни Польше, и оттуда уже по своему желанию прийти в русские владения на жительство, но Палию не того хотелось, не сам он лично желал служить московскому царю, а хотел он отдать под власть царя весь тот край, который прежде был отдан России Хмельницким. Поляки каким-то образом успели схватить Палия и посадить под стражу в Немирове. Но Палий скоро освободился и прибыл в свой Хвастов, тут он увидал, что во время его заключения в Немирове киевский католический епископ, ссылаясь на давнюю принадлежность Хвастова сану католического епископа, овладел этим местечком и навел туда своих ксендзов. Палий перебил всех этих ксендзов и с тех пор стал в непримиримо враждебные отношения к полякам. Хвастов сделался гнездом беглецов, затеявших восстание по всей южной Руси против польских владельцев, пристанищем всех бездомных, бедных и вместе беспокойных, таких собирал около себя Палий с 1701 года и уговаривал их против поляков. Между тем над правобережными казаками продолжали существовать гетманы, утверждаемые властию короля. В первых годах XVIII в. был таким гетманом Самусь, он был друг Палия и со всеми своими казаками стал во враждебное отношение к полякам. Они объявили крестьянам вечную свободу от панов, все крестьяне призывались к оружию. На Украине снова началась отчаянная борьба господ с их подданными. Шляхта составила ополчение и потерпела поражение. 16 октября 1702 года казаки овладели Бердичевом и произвели там кровопролитие над польскими солдатами, шляхтою и евреями, начальники ополчения бежали. После этого события народное восстание распространилось на Волыни и Подоле. На Волыни оно было скоро укрощено деятельностью волынского кастеляна Ледоховского, но на Подоле оно не могло так скоро и легко улечься - там предводительствовал восставшим народом сам гетман Самусь. Он взял крепость Немиров. Казаки мучительски перебили там всех шляхтичей и евреев. Палий в это же время овладел Белою Церковью. Восстание по берегам Буга и Днестра росло на страх полякам. Сжигались усадьбы владельцев, истреблялось их достояние, где только могли встретить поляка или иудея, - тотчас мучили до смерти, мещане и крестьяне составляли шайки, называя себя казаками, а своих атаманов - полковниками. Поляки и иудеи спасались бегством толпами, нашлись и такие шляхтичи, что приставали к казакам и вместе с ними делались врагами своей же братьи. Польша была тогда занята войной со Швецией, ей было трудно сосредоточить свои силы для прекращения беспорядков. Поляки стали просить царя Петра содействовать усмирению малорусов, и Петр приказал послать от себя увещательные грамоты Самусю и Палию. Грамоты эти не оказали влияния: Самусь и Палий указывали русскому правительству, что не казаки, а поляки подали первые повод к беспорядкам, потому что польские паны делают несносные притеснения своим русским подданным. Тогдашний великий коронный гетман Иероним Любомирский начал советовать панам прибегнуть к мирным средствам и составить комиссию, которая бы выслушала жалобы казаков, и то, что в этих жалобах найдется справедливым, получило бы удовлетворение. Но многие другие паны хотели, напротив, крутых мер к подавлению народного мятежа: они советовали за неимением готовых польских сил прибегнуть к помощи крымского хана. На самого Любомирского брошено было подозрение в измене за его миролюбивые советы. Дело кончилось тем, что начальником ополчения, которое должно было усмирить народное волнение, назначен был вместо Любомирского постоянно интриговавший против него польный гетман Синявский. Этот предводитель собрал дворовые отряды разных панов и присоединил их к польскому войску, которое вообще было у него тогда невелико. Казаки, наделав зла панам и иудеям в продолжение лета 1702 года, разошлись на зиму по домам и не смогли скоро сплотиться; разрозненные их отряды были рассеяны без труда, Самусь был разбит в Немирове, потерял эту крепость и убежал. Товарищ Самуся, полковник Абазин, упорно отбивался от поляков в Ладыжине, но был взят и посажен на кол. Вся Подоль была скоро укрощена, всех взятых в плен с оружием сажали на кол, все городки и села, где только поляки встречали сопротивление, сжигались до тла, жителей перерезывали поголовно. Это навело такой страх на остальных русских подолян, что они стали уходить со своей родины: кто бежал в Молдавию, а кто к Палию, на Украину. Потом начался суд господ над непокорными подданными, участвовавших в восстании оказалось до двенадцати тысяч, но число таких, на которых могло падать подозрение в участии, было впятеро или вшестеро больше. По предложению Иосифа Потоцкого, киевского воеводы, всякому из таких подозрительных отрезали ухо. Некоторые паны, пользуясь своим правом судить подданных, сами казнили их, но были и такие господа, которые сами защищали своих крестьян перед судом правительства, не допускали до расправы и говорили в извинение своих крестьян, что они были увлечены в мятеж посредством обмана другими крестьянами; народонаселение в южно-русском краю, подвластном Польше, было тогда невелико, и потому-то землевладельцы дорожили рабочею силою. Сам Синявский, совершив несколько казней, оповестил амнистию всем, которые по его приглашению возвратятся в свои жительства и по-прежнему начнут повиноваться законным панам своим. Окончив усмирение народа на Подоле, Синявский со своим войском отошел в Польшу, но дух восстания не был сразу совершенно погашен, Самусь держался еще в Богуславе, хотя был уже для поляков мало опасен, потому что неудачными своими действиями и печальным исходом своей борьбы с поляками потерял популярность в народе, зато Палий, укрепившийся в Белой Церкви и владевший сверх того всем киевским Полесьем (северною частью нынешней Киевской губернии), стал теперь настоящим предводителем народа. И поляки, и русский государь через Мазепу обратились к нему и требовали от него сдачи Белой Церкви полякам, Палий отговаривался под разными предлогами, а между тем продолжал докучать России просьбами принять его в подданство. Сам Мазепа подавал царю совет принять Палия. Но Петр не хотел ссориться с Польшею, нуждаясь в содействии Августа против шведов, и продолжал требовать, чтобы Палий сдал Белую Церковь полякам. Палий упрямился.

Тогда Мазепа по царскому приказанию выступил на правую сторону Днепра, как бы следуя против шведов, и начал звать к себе казацких начальников. Явился к нему Самусь и положил перед ним свои гетманские знаки. Явился и Палий, надеявшийся, что теперь, наконец-то, русский царь примет его в подданство и исполнится давнее его желание. Мазепа задержал Палия в своем лагере, по-видимому, дружелюбно, а между тем сносился с Головиным и спрашивал, что следует делать с Палием, который, как доносил Мазепа, пребывая в гетманском лагере, постоянно пьянствовал. Головин приказал предложить Палию ехать в Москву, а если он откажется, то узнать - не расположен ли он к врагам России и в случае улик в таком расположении, арестовать его. Обличители Палия тотчас нашлись: какой-то хвастовский иудей показал, что Палий сносился с гетманом Любомирским, принявшим тогда сторону Карла XII, и Любомирский обещал Палию прислать денег от шведского короля. Показания арендатора-еврея подтвердил священник Гриц Карасевич. Мазепа, простояв несколько дней лагерем в местечке Паволочи, в конце июля 1704 года перешел в Бердичев и там, пригласил к себе Палия, напоил его допьяна, потом приказал заковать и отправить в Батурин, где караульные сдали Палия вместе с его пасынком русским властям. По царскому приказанию его отправили на вечную ссылку в Енисейск.

Так в согласии с русским правительством расправлялся Мазепа с народными элементами в южной Руси, враждебными польско-шляхетской политике. Русский государь все более и более благоволил к Мазепе и считал его единственным из всех бывших малороссийских гетманов, на которого смело могло положиться русское правительство. Во время взятия Азова Мазепа охранял у Коломака русские границы от татар, а пятнадцать тысяч его казаков под начальством черниговского полковника Лизогуба отличались под Азовом. За это более всех награжден был царем сам Мазепа. Еще в 1696 году после взятия Азова царь виделся с ним в полковом городе слободских полков Острогожске и получил от него в подарок турецкую саблю с драгоценною оправою и щит на золотой цепи, а гетмана отдарил шелковыми материями и собольими мехами. В 1700 году государь сделал Мазепу кавалером учрежденного ордена Андрея Первозванного. В 1703 году Петр подарил ему Крупицкую волость в Севском уезде. В шведской войне участвовали казаки без Мазепы под предводительством других начальников, а царскую признательность за их подвиги получил малороссийский гетман. Стараясь более попасть в милость к государю, Мазепа в своих донесениях то и дело жаловался на беспокойный дух подчиненных себе малорусов, особенно бранил запорожцев. В одном только расходился гетман с царем: гетман постоянно считал возможным и полезным возратить в подданство России уступленную Польше правобережную Малороссию - Петр не поддавался таким советам, не желал ссориться с Польшею, но не сердился и на Мазепу за его советы, будучи уверен, что гетман дает их от преданности русским интересам. В 1705 и 1706 годах Мазепа ходил с войском в польские пределы, не сделал там ничего важного, но имел еще случай расположить к себе царя, предложив ему в дар 1.000 лошадей именно в то время, когда Петр нуждался в них для войска. В 1707 году царь велел Мазепе возвратиться из Польши.

Трудно было кому-нибудь вооружать царя против любимого гетмана. По укоренившейся у малорусов охоте к доносам много было желавших подготовить Мазепе путь Многогрешного и Самойловича. Но из боязни за собственную голову мало находилось охотников сунуться с доносом к царю, который так верил гетману. В 1699 г. вздумал было бунчуковый товарищ Данило Забела, опираясь на покровительство боярина Бориса Петровича Шереметева, явиться в Москву обвинять Мазепу в тайных сношениях с ханом; дело кончилось тем, что доносителя самого отправили в Батурин к Мазепе; там Забела предан был генеральному суду и под пыткой показал, что говорил о гетманской измене в пьяном виде без разума и памяти. Его приговорили к смертной казни, но Мазепа даровал ему жизнь, заменив смертную казнь тяжелым пожизненным заключением. В 1705 году Мазепа имел случай показать Петру несомненный довод своей верности. Избранный Карлом XII в польские короли Станислав Лещинский попытался было отправить к Мазепе какого-то Вольского с подущениями склонить гетмана на свою сторону. Но Мазепа прислал письмо Станислава к царю и жаловался, что враги оскорбляют его, считая способным к измене своему государю. После этого события еще труднее было кому-нибудь отважиться на донос, пока в 1707 году нашелся новый доноситель на Мазепу; то был один из членов генеральной старшины, генеральный судья Василий Леонтьевич Кочубей.

Между гетманом и Кочубеем существовала семейная вражда. У Кочубея было две дочери: одна - Анна, вышедшая за мазепина племянника Обидовского и скоро овдовевшая, другая - Матрена, мазепина крестница. Мазепа, будучи вдовцом, вздумал сделать предложение Матрене. Родители воспротивились такому браку, который ни в каком случае не мог быть дозволительным по церковным правилам. Мать Матрены, женщина гордая и вздорная, начала после того обращаться сурово со своею дочерью и довела ее до того, что ей не стало терпения жить в родительском доме, находившемся в Батурине, где ее отец должен был постоянно проживать из-за своей должности генерального судьи. Матрена убежала к гетману. Мазепа, не желая срамить девушку, отослал ее обратно к родителям, хотя писал ей потом: "Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если б вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом из-за меня не плакали". Но положение возвращенной в родительский дом Матрены стало еще хуже; мать мучила ее жестоким обращением, отец, находясь под сильным влиянием жены, поступал во всем так, как она хотела. Родители Матрены жаловались в кругу своих знакомых, что гетман обольстил их дочь и обесславил их семью. Матрена тайно переписывалась с Мазепою, жаловалась на мать, называя ее мучительницею. Мазепа утешал ее, уверял в своей любви, но советовал ей в крайнем случае идти в монастырь. Кочубей писал к Мазепе упреки, а Мазепа отвечал ему: "Ты упоминаешь о каком-то блуде, я не знаю и не понимаю ничего, сам ты, видно, блудишь, слушаясь своей гордой болтливой жены, которую, как вижу, не умеешь сдерживать. Справедлива народная пословица: где всем правит хвост, там, наверно, голова блудит. Жена твоя, а не кто другой, причиною твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины".

По наущению жены своей Кочубей искал возможность тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостынею по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кучубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавший к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кучубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: "Гетман хочет отделиться от Москвы и пристать к ляхам, ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину". Монах исполнил поручение. Монаха допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей: они согласились с бывшим полтавским полковником Искрою, свояком Кочубея. Не решаясь сам начинать дело, Искра услужил Кочубею только тем, что отправил полтавского попа Спасской церкви Ивана Святайла к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. Ахтырский полковник встретился с Искрою на своей пасеке. "Я слышал от Кочубея, - сказал ему Искра, - что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин".

Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги и заподозревал миргородского полковника Апостола, который, как царю было ведомо, недружелюбно относился к гетману. Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей по совету попа Святайла отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком. Привезенный этим посланцем донос был доставлен в руки государя. Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Кочубей находился в своем имении Диканьке, близ Полтавы. Гетман отправил туда казаков взять его и Искру. Но Кочубей и Искра узнали об этом заранее, убежали в ахтырский полк и спрятались в местечке Красный Кут под защиту ахтырского полковника. Гетман известил об этом канцлера Головкина, а Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их для объяснения ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали. С Кочубеем и Искрою отправились ахтырский полковник Федор Осипов, поп Святайло, сотник Петр Кованько, племянник Искры, двое писарей и восемь слуг Кочубея и Искры. С Белгорода их сопровождал сильный конвой, но так, чтобы им не казалось, что они едут под караулом. 18 апреля 1708 года прибыли они в Витебск, где находилась главная квартира государя.

На другой день после прибытия доносчиков начали допрашивать их царские министры. Прежде всех спрашивали ахтырского полковника Осипова. Он был только передатчик того, что сообщили ему, и не мог сказать ничего важного и нового по самому делу. Затем приступили к Кочубею, и тот подал в письме 33 статьи  (1)  доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене: 1) в 1706 году в Минске говорил ему гетман наедине, что княгиня Дольская, мать Вишневецких, родственница Станислава Лещинского, уверяла его, что король Станислав желает сделать Мазепу князем черниговским и даровать запорожскому войску желанную волю;

2) в том же году Мазепа дурно отзывался о гетмане польном литовском Огинском, который держался стороны русского государя;

3) услыхав, что король Август, оставив Польшу, уехал в Саксонию к шведскому королю, Мазепа сказал: "Вот чего боялись, того не убоялись";

4) в 1707 году, услыхав, что у Пропойска побиты царские ратные люди, гетман, встретившись на дороге с Кочубеем, спрашивал у него "тихим гласом": справедлива ли эта ведомость;

5) в том же году у себя в Батурине за обедом, сказав, что получил известие о поражении царских людей, смеялся и говорил: "Судья плачет об этом, но у него слезы текут" (!), а потом пил за здоровье княгини Дольской;

6) через неделю после того гетман объявлял Кочубею, что от достоверных людей слыхал, будто король шведский хочет идти на Москву и учинить там иного царя, а на Киев пойдет король Станислав; Мазепа сказал при этом: "Я просил у государя войска оборонять Киев и Украину, а он отказал, и нам придется поневоле пристать к королю Станиславу";

7) 17 мая того же года я просил дозволения отдать свою дочь за сына Чуйкевича и в следующее воскресение устроить сватовство, а Мазепа сказал: "Как будем с ляхами в соединении, тогда для твоей дочери найдется жених знатный шляхтич, потому что хотя бы мы добровольно ляхам не покорились, то они нас завоюют". И мы с Чуйкевичем на другой после того день порешили обвенчать наших детей поскорее;

8) 28 мая сербский епископ Рувим говорил, что гетман печалился и жаловался, что государь обременяет его требованием доставки лошадей;

9) 29 мая гетман пригласил недавно обвенчанную дочь мою в Гончаровку крестить с ним девочку-жидовку и за обедом сказал ей: "Москва хочет взять в крепкую работу всю малороссийскую Украину";

10) один канцелярист писал записку, что в Киеве иезуит ксендз Заленский говорил ему и другим: "Вы, господа казаки, не бойтесь шведов, которые не на вас готовятся, а на Москву. Никто не знает, где огонь кроется и тлеет, а все узнают тогда, когда вспыхнет пожар, только тот пожар не скоро угаснет". Мазепа в Киеве веселился, гулял с музыкою вместе с полковниками и всех заохочивал к веселости, а на другой день послан был казак с гетманскими письмами ко ксендзу Заленскому. С какой бы стати ему носиться письменно с этим ксендзом, если бы у него не было злого намерения?

11) писарь полтавский говорил своему племяннику, что в Печерском монастыре он приходил к гетману, а у гетмана были заперты двери, и гетманский служитель сказал: "Гетман с полковниками читает гадяцкий договор гетмана с поляками";

12) в декабре 1707 года приезжал в Батурин Кикин, и Мазепа собрал около себя 300 человек вооруженных сердюков. Вероятно, он сделал это, услыхав, что за Кикиным хочет приехать в Батурин сам государь, и Мазепа намеревался обороняться и отстреливаться от государя;

13) на праздник Рождества приезжал к гетману в Батурин ксендз Заленский, и писарь гетманский Орлик проводил его тайно в гетманский хутор близ села Бахмача, а ксендз ночью приезжал на свидание с Мазепою в Гончаровку;

14) Мазепа говорил, что, кто бы из старшин или полковников не пристал к нему, того он засадит в тюрьму на смерть без всякой пощады, видно из этого, что он имеет намерение отделиться от царя и соединиться со Станиславом;

15) есть в Полтаве казак Ковдаченко; гетман многократно посылал его к разным крымским султанам и к самому хану со словесными поручениями. Видно, это он делал для того, чтоб со временем иметь татар для своей услуги. И другого человека, по прозванию Быевского, посылал Мазепа в Крым и к белгородским татарам, но неизвестно зачем;

16) один раз, будучи в моем доме и подгулявши, когда я стал пить за его здоровье, Мазепа вздохнул и сказал: "Что мне за утеха, когда я живу, не имея никакого ручательства в своей целости, и жду, как вол, обуха?" Потом, обратившись к жене моей, он начал хвалить изменников Выговского и Брюховецкого: "Они, - говорил он, -хотели выбиться из неволи, да злые люди их до того не допустили, и мы хотели бы промышлять далее о своей цельности и вольности, да еще способов к тому не имеем, а главное, что у наших нет единомыслия, вот я и твоему мужу много раз говорил о том, как бы нам будущие времена обеспечить и себя и тех, которые после нас будут жить, а муж твой молчит, никаким словом мне не поможет, и ни от кого мне нет помощи, и никому я не могу довериться";

17) один раз гетман говорил полковникам так: "Может быть, вы знаете, что я намереваюсь возложить гетманство на Войнаровского; я этого не желаю, вольно вам будет избрать себе в гетманы, кого захотите, а Войнаровский и без того в своем отцовском углу может себе проживать, я же гетманский уряд и теперь вам готов уступить". Ему на это сказали: "Не дай Бог, чтобы мы этого желали". Тогда он повторил: "Если между вами есть кто-нибудь такой, кто бы мог отчизну свою спасать, я тому уступлю, если вы на мне хотите оставить эту тягость, то извольте меня слушать и смотреть на мое руководительство: я уже пробовал ханской дружбы, был расположен ко мне бывший хан Казын-Гирей, но его отставили, а теперешний сначала было дружелюбно отвечал мне на мои письма, но потом посылал я в Крым своего посыльщика, да не получал уже никакой надежды оттуда, кажется, надобно дело наше начинать с другого бока и придется, договорившись, браться за сабли";

18) Мазепа держит при себе слуг ляшской породы и употребляет их для посылок без указа государя, а это не годилось бы;

19) Государь запретил выводить людей с левой стороны на правую, а гетман указа не исполняет. Из всех городов и сел люди уходят на правую сторону, и мать гетмана, умершая игуменья, перевела много людей в основанные ею на другой стороне Днепра слободы, от этого люди на левой стороне Днепра вынуждены с большим трудом кормить конные и пехотные полки и думают также уходить на Заднепровье;

20) на Коломакской раде постановлено, чтобы малороссияне с великороссиянами вступали в родство и свойство, а гетман этого не допускает, и между малороссиянами и великороссиянами увеличиваются различия и расстояние;

21) все города малороссийские не укрепляются, и самый Батурин 20 лет стоит без починки. Люди говорят, что так делается с тою целью, чтобы города не в силах были защищаться;

22) гетман предостерегает запорожцев, что государь хочет их уничтожить, а когда пришла весть, что запорожцы, согласившись с татарами, собираются идти на слободские полки, Мазепа сказал тогда: "Пусть бы эти негодяи делали то, что собираются делать, а то они только дразнят!";

23) одна близкая Мазепе особа выразилась о татарах: "Эти люди скоро будут нам нужны";

24) львовский мещанин Русинович говорил, что возил к Мазепе письма от разных польских панов. Тот же Русинович рассказывал, что польский коронный гетман Синявский поручил ему сказать Мазепе, что государь не удержится против шведов, и казаки, если с ним будут заодно, погибнут, а если будут за поляками, то останутся в целости при своих вольностях". "Я, - говорил Русинович, - передал это гетману, а гетман отвечал: лишь бы Бог дал мне силы и здоровье, которое ослабело, я расположен к господам полякам, я бы не был шляхтичем и сыном коронной земли, если бы не желал добра польской короне. Вижу, государь оскорбил Польшу, но и Украину он очень обременил, сам я не знаю, что делать с собою, если до чего придется, не в силах буду удержать казаков, когда они захотят куда-нибудь склониться". Тот же Русинович говорил, что приезжал в Киев для размена денег мещанин львовский Гордон, шведский партизан, и Мазепа велел ему выдать из войсковой казны в размере 20.000 р. Он же, Русинович, говорил, что все ляхи любят гетмана Мазепу, и когда в Люблине был выбор короля, то Синявский и другие паны подавали свои голоса, вероятно, с надеждою, что Мазепа поможет деньгами Речи Посполитой. Наконец, переметнувшийся на шведскую сторону пан Яблоновский часто говаривал: "Мы надеемся на Украину, потому что там есть шляхта, наши братья";

25) гетман распоряжается самовольно войсковою казною, берет, сколько хочет, и дарит, кому захочет. Было бы довольно с него десяти городов гадяцкого полка, с которых идут ему все доходы, кроме того, у него во власти есть волости и села значительные, а он берет себе доходы с порукавичных и арендовых с большим умножением, и оттого арендаторы стали продавать дороже горилку. Прежде, бывало, полковников избирали вольными голосами, а теперь гетман за полковничьи места берет взятки. Умер киевский полковник Солонина, оставив внуков и племянников. Гетман отобрал у них села и отдал: своей матери; и после смерти генерального обозного Борковского Мазепа отнял у жены его и у малолетних детей имение и присвоил себе;

26) наконец, Кочубей представил малороссийскую думу, сочиненную Мазепою и полученную Кочубеем от какого-то архимандрита лет десять тому назад. Дума эта по указанию Кочубея была доводом непостоянства гетмана в верности царю.

Из этих пунктов ясно можно видеть, что Кочубей явился без всяких юридических улик, и донос его беспристрастным людям не мог показаться основательным. Неудивительно, если после таких показаний Кочубей и его товарищ были взяты под стражу, а 21 апреля приведены к пытке.

Искре сделали допрос: не был ли донос по наущению неприятеля? Искра показал, что неприятельского наущения не было и он за гетманом никакой измены не знает, а подущал его подавать донос Кочубей в течение двух лет, и когда Искра уговаривал Кочубея отстать от своего намерения, то Кочубей отвечал, что готов умереть, лишь бы обличить Мазепу. Искре дали 10 ударов кнутом. Потом приведен был к пытке Кочубей, и не дожидаясь мук, сказал: "Я на гетмана написал донос, затеяв ложь по злобе, надеясь, что мне поверят без дальнего розыска, и на всех особ, о которых писал в доношении, писал ложно". Ему дано было 5 ударов кнутом.

Искру еще раз подвергли пытке и дали 8 ударов. Он еще раз показал, что не знает за гетманом ничего, кроме верности царю.

Допрашивали сотника Кованька с пыткою два раза, на него Кочубей в своём доносе ссылался как на свидетеля относительно речей ксендза Заленского. Кованько показал, что Кочубей научал его, обнадеживая милостью государя, а сам он, Кованько, ничего не знает об измене гетмана.

27 апреля Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме истинную причину своей злобы к Мазепе. Тут Кочубей рассказал о том, что Мазепа после неудачного сватовства к его дочери похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказав передать Кочубею такие слова: "Не только дщерь твою силою может взять гетман, но и жену твою отнять может". После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: "еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати". Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене.

Поп Святайло, писавший донос и теперь подвергнутый пытке, показал, что действовал по приказанию Кочубея, а сам ничего не знает за Мазепою.

30 апреля по царскому указу всех доносчиков препроводили за крепким караулом в Смоленск и велели держать их скованными, не дозволяя общаться между собою, но 28 мая снова приказано привезти их в Витебск.

Тогда Кочубея опять подвергли пытке и допрашивали: не было ли к нему какой-нибудь подсылки от шведов, поляков партии Лещинского, запорожцев или крымских татар? Ему дано было три удара кнутом; Кочубей показал, что ни о чем не знает, ни с кем у него не было совета и все против Мазепы он затеял по своей злобе. Искре на пытке дали 6 ударов, допрашивая о том же, Искра по-прежнему показал, что ни от кого, кроме Кочубея, не слыхал дурного о Мазепе.

С такими же вопросами пытали снова Святайла и Кованька, первому дали 20, последнему 14 ударов. Осталось переходившее из уст в уста предание, что, когда сотник и поп, испытав пытку, лежали на попу под рогожами, сотник сказал попу: "Что, отче, сладок московский кнут, не купить ли его домой женам на гостинец?". Вероятно, он намекал на жену Кочубея, которая была главною заправщицею во всей этой затее. Святайло отвечал: "О, чтоб тебя, Петр, или мало тебе спину исписали?"

В заключение допросили Кочубея и Искру об их имуществе. Кочубей описал все имевшиеся у него деньги, долги, числившиеся на разных лицах, лошадей и скот в своих имениях.

Государь приказал Кочубея и Искру препроводить к Мазепе и казнить обоих смертью перед всем запорожским войском, попа Святайло и присланного прежде от Кочубея с доносом монаха запереть в Соловецкий монастырь, а сотника - в Архангельск и поверстать в солдаты.

Стольник Иван Вельяминов-Зернов в сопровождении солдат повез Кочубея и Искру в Киев. Путь их лежал водою от Смоленска по Днепру. Преступники были скованы. 29 июня Вельяминов-Зернов прибыл в Киев и поместил осужденных в Новопечерской крепости, а сам тотчас послал известить об этом гетмана. 7 июля гетман находился в обозе, расположенном за Белою Церковью, в местечке Борщаговке, он послал оттуда в Киев бунчукового товарища Максимовича с сотнею казаков и с ним драгунского поручика Алымова с сотнею драгун. Вельяминов-Зернов прибавил к этому присланному от Мазепы отряду еще солдат, взяв их у киевского воеводы, и повез осужденных в гетманский обоз. 12 июля в присутствии всей генеральной старшины он выдал преступников гетману и подал ему царскую грамоту. Кочубея подвергли допросу об его имуществе, и он к прежним показаниям прибавил еще известие о нескольких ценных вещах, бывших у него.

14 июля рано утром при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их 17 июля во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви.

Жена Кочубея еще раньше, когда Кочубей был в Витебске, была взята посланцем Мазепы гадячским полковником Трошинским вместе с детьми и невесткою, женою сына ее Василия, в Диканьке и привезена в Батурин в старый двор своего мужа, а невестку по приказанию Мазепы отпустили к ее родителям, у которых в то время находился и муж ее. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом, после казни мужа она была отпущена.

Петр был глубоко убежден в верности к себе Мазепы и думал, конечно, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предав казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем верного и испытанного слугу.

Прошло лето, приближалась осень. Государь услышал, что Карл XII поворотил к югу и приближается к Малороссии. По этому слуху Петр дал распоряжение, чтобы гетман шел к великороссийскому войску на соединение, а казацкая конница преследовала неприятеля сзади и нападала на его обоз. Самого гетмана царь желал видеть начальником этой конницы во время ее военных действий. Мазепа хотел уклониться от такого поручения и в письме своем к государю жаловался "на подагричные и хирагричные припадки"; страшные боли мешают ему ехать верхом. Но Мазепа, сверх того, написал царю такое соображение: "Если я, особою моею гетманскою, оставя Украину, удалюсь, то вельми опасаюсь, дабы по сие время внутреннее между здешним непостоянным и малодушным народом не произошло возмущение". Мазепа давал царю такой отзыв о всем малороссийском народе: "Я у здешних не только мало, но и никого так верного не имею, который бы сердцем и душой верен и радетелен вашему царскому величеству по сей случай служил". Это было сказано в такт с тогдашними воззрениями Петра, который и сам опасался, чтобы прокламации Карла XII, расходясь по Малороссии, не взволновали там умов. В октябре Карл уже подходил к пределам Малороссии; Шереметев и Меньшиков с русским войском находились близ Стародуба, готовые встречать идущего в Малороссию неприятеля. Сам Петр, после победы под Лесным, готовился лично идти к своей армии. Головкин по царскому приказанию торопил гетмана письмами, побуждая идти к Стародубу со своими казаками на соединение с царскими силами. Мазепа еще раз хотел отделаться "хирагричною и головною болезнью и многодельствием", а более всего указывал на опасность беспокойств в Малороссии. "Уже теперь, - писал он к Меньшикову, - по городам великими толпами ходят пьяницы, мужики по корчмам с ружьями вино насильно берут, бочки рубят и людей побивают. Из Лубен пишут, что там гуляки, напившись насильно взятым вином, убили до смерти арендатора, и старшину чуть не убили. Мятеж разливается в полтавском, гадячском, лубенском, миргородском, прилукском, переяславльском полках... Стародубский полковник пишет, что в Стародубе сапожники и портные и весь черный народ напали на дом тамошнего войта с дубьем, отбили погреб, забрали закопанные в землю вина и в иных домах побрали бочки с вином и, перепившись, побили до смерти пятьдесят жидов. В Мглине сотника до смерти приколотили и три дня в тюрьме держали, если бы товарищи, казаки его сотни, не освободили его, то он бы жив не остался, арендаторов хотели перебить, да они в лес ушли. В черниговском полку сын генерального есаула насилу ушел от своевольников ночью со своим имуществом... В Гадяче гуляки и пьяницы учинили нападение на мой замок и хотели убить моего управителя и разграбить мои пожитки, но мещане не допустили. Отовсюду пишет ко мне городовая старшина и просит помощи против бунтовщиков. По берегу Днепра снуют шайки, одна в 800, другая человек в 1.000, - все это русские люди, а главное, донцы. Над одною шайкою атаманом Перебий-Нос, а над другою Молодец. Бродяги, как вода, плывут к ним отовсюду и, если я с войском удалюсь в стародубский полк, то надобно опасаться, чтоб эти негодяи не сделали нечаянно нападение на город. Да и со стороны Сечи нельзя сказать, чтоб было безопасно. По этой-то причине полковники и старшина полковая с сотниками не желают похода к Стародубу, и хоть явно мне в глаза не противятся монаршему указу, но заочно ропщут на меня, что я веду их в Стародубовщину на крайнюю погибель их жен, детей и достояний. Если и теперь, когда я внутри Украины с войском, бродяги и чернь затевают бунты, то что ж тогда, когда я с войском удалюсь? Начнут честных и богатых людей и пожитки их грабить. Будет ли это полезно интересам его царского величества?"

Получив такое письмо Мазепы, генералы и министры составили консилиум и порешили, чтобы гетман назначил место себя наказного гетмана для оберегания внутренности Украины, а сам бы все-таки шел к главной армии.

Мазепе надобно было на что-нибудь решаться: или, оставаясь верным царю, примкнуть к великороссийскому войску, или перейти на сторону шведского короля. В Малороссии относительно измены были несколько другие понятия от тех, какие образовались впоследствии, когда эта страна теснее примкнула к России. Край присоединился сравнительно еще недавно, малороссияне еще не привыкли считать Великороссию таким же отечеством, как и свою Малороссию. Простой народ - поспольство, правда, примыкал к монархической власти, но это потому, что надеялся в ней найти опору против старшины и вообще значного казачества. При господстве в народе старой традиции всем поступать в казачество чувствовалось в монархической власти уравнивающее всех начало, оттого всегда, как только в Малороссии старшины начинали помышлять что-нибудь в разрезе с монархическою властью, можно было надеяться, что поспольство станет на сторону последней. У всех значных укоренился такой взгляд, что малороссийский народ сам по себе, а московский тоже сам по себе и при всяких обстоятельствах малорус должен идти туда, где ему лучше, хотя бы оттого, чтоб "москалю" было хуже. Уже давно существовала боязнь, что рано или поздно Москва искоренит казачество, нарушит все так называемые малороссийские права и вольности и постарается уравнять Малороссию со своими великорусскими областями. Железная рука Петра уже начинала чувствоваться в Малороссии, хотя преобразовательные намерения государя явно не простирались на этот край. Вопрос о том, что именно побудило Мазепу перейти на сторону Карла, много раз был предметом исследования историков, и в наше время образовалась мысль, что переход Мазепы произошел внезапно, в силу такого положения, в котором гетману приходилось выбирать то или другое. Если и прежде, в порывах негодования к Москве, бродила в его голове, как и в головах старшин, мысль о союзе с Карлом, то мысль эта едва ли бы осуществилась, когда бы сам Карл, своим движением в Малороссию, не дал ей хода. До сих пор Мазепа отделывался от требований русского правительства своими "хирагрическими и подагрическими" припадками, но дальше отвертываться нельзя было, особенно после того, когда вслед за сообщенным гетману решением консилиума Меньшиков написал ему, что хочет с ним увидеться для совещаний. Мазепа пригласил на совет обозного Ломиковского, генерального писаря Орлика и других старшин и полковников и спрашивал, что ему делать. "Не езди, - сказал ему Ломиковский, - иначе ты и себя, и нас, и всю Украину погубишь! Мы уже сколько раз просили тебя: посылай к Карлу, а ты все медлил и словно спал, теперь - вот войска великороссийские вошли в Украину на всенародное разорение и кровопролитие, и шведы уже под носом. Неведомо, для чего медлишь". - "Вы мне не советуете, а только обо мне переговариваете. Черт вас подери! - сказал Мазепа, вспылив. - Вот я возьму Орлика и поеду с ним ко двору его царского величества, и вы себе тут хоть пропадайте!" Однако через минуту Мазепа смягчился и ласково спросил старшину: "Посылать к королю или нет?" "Как не посылать, давно пора!" - отвечали ему. Тогда Мазепа поручил Орлику написать по-латыни инструкцию посольства к шведскому министру графу Пиперу. Мазепа в этой инструкции изъявлял радость о прибытии Карла XII в Украину, просил помощи и освобождения всего малороссийского народа от тяжкого московского ига и обещал для шведского войска приготовить паромы на Десне, у Макошинской пристани. Эту инструкцию повез по приказанию Мазепы управитель его Шептаковской волости Быстрицкий, свойственник Мазепы, отправившись в шведскую армию вместе с пленным шведом, посланным при нем в качестве переводчика. Между тем к Меньшикову Мазепа послал своего племянника Войнаровского известить царского любимца, что находится в болезни при смерти и отъезжает из Батурина в Борзну, где намерен собороваться маслом от киевского архиерея. Меньшиков, получив такое известие, уведомил об этом царя. "Жаль такого доброго человека, если от болезни его Бог не облегчит, - писал он. - А о болезни своей пишет, что от хирагрической и подагрической болезни приключилась ему эпилепсия". Между тем Меньшиков сам решился ехать к гетману в Борзну.

Мазепа был в Борзне. 21 октября Быстрицкий возвратился из шведского обоза и прибыл к гетману известить, что за ним вслед на другой день должно прибыть к Десне шведское войско. За Быстрицким явился в Борзне Войнаровский, убежавший ночью от Меньшикова; он уведомил гетмана, что Меньшиков едет в Борзну для свидания с умирающим гетманом. Мазепа, не дожидаясь Меньшикова, поздно вечером поскакал в Батурин. На другой день Мазепа из Батурина пустился в Короб, а на третий, 24 октября, рано утром переправился за Десну и поехал к королю с отрядом в 1.500 человек; с ним были старшины, несколько полковников, сотников и значного товарищества. В селе Бахмач Мазепа присягнул перед ними, что принял протекцию шведского короля не ради какой-нибудь приватной своей пользы, а для добра всей малороссийской отчизны и всего казачества. Со своей стороны старшины и все бывшие там значные казаки присягнули, что принимают протекцию шведского короля и будут верны и послушны воле гетмана.

Меньшиков не успел доехать до Борзны, как встретил на дороге великорусского полковника Анненкова, находившегося при гетмане, и узнал от него, что Мазепа уехал в Батурин. Меньшиков повернул в Батурин и увидел, что по стенам батуринского замка стояли вооруженные люди, мост был разведен. Меньшиков посьшает в Батурин Анненкова за объяснениями, но Анненкова не пускают. Меньшиков едет в Короб, думает застать там гетмана, по дороге узнает, что Мазепа уехал за Десну. Тут только Меньшикову начала открываться тайна и он понял, зачем ночью убежал от него Войнаровский, тайна, эта стала делаться яснее, когда к Меньшикову приехали из ближних мест сотники и просили защищать их от Мазепы, продавшегося неприятелю.

26 октября из Макошина, где была переправа на Десне, Меньшиков о поступке Мазепы известил государя, находившегося с армией в селе Погребках, также на Десне. Роковое известие об измене чрезвычайно поразило Петра своею неожиданностью. Государь тотчас послал к Меньшикову приказание укреплять войском переправу на Десне, чтоб не допускать казаков идти за Мазепою, и 28 октября написал ко всему малороссийскому народу манифест, извещавший об измене гетмана, предпринятой, как сказано в манифесте, для того, "дабы малороссийскую землю поработить под владение польское и церкви божьи и святые монастыри отдать в унию", давалось повеление генеральной и полковой старшине съезжаться в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В заключение манифест извещал, что Петр уничтожает все поборы, наложенные бывшим гетманом на малороссийский народ.

Но и Мазепа со своей стороны старался подействовать на малороссов. 30 октября он отправил к стародубскому полковнику Скоропадскому грамоту с изложением причин, побудивших его к переходу на сторону Карла XII. "Московская потенция уже давно имеет всезлобные намерения против нас, а в последнее время начала отбирать в свою область малороссийские города, выгонять из них ограбленных и доведенных до нищеты жителей и заселять своими войсками. Я имел от приятелей тайное предостережение, да и сам ясно вижу, что враг хочет нас, гетмана, всю старшину, полковников и все войсковое начальство прибрать к рукам в свою тиранскую неволю, искоренить имя запорожское и обратить всех в драгуны и солдаты, а весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству. По таким-то намерениям Меньшиков и Голицын поспешали со своим войском и приглашали старшину в московские обозы. Я узнал об этом и понял, что бессильная и невоинственная московская потенция, спасаясь всегда бегством от непреоборимых шведских войск, вступила к нам не ради того, чтоб нас защищать от шведов, а чтобы, огнем, грабежем и убийством истреблять нас. И вот, с согласия всей старшины, мы решились отдаться в протекцию шведского короля в надежде, что он оборонит нас от московского тиранского ига и не только возвратит нам права нашей вольности, но еще умножит и расширит, в этом его величество уверил нас своим неотменным королевским словом и данной на письме ассекурациею". В заключение Мазепа приглашал Скоропадского действовать с собою заодно, искоренить московский гарнизон в Стародубе, а если бы это невозможно было, то уходить в Батурин, чтоб не попасться в московские руки.

Немедленно после разослания царского манифеста об избрании нового гетмана Меньшиков отправился с корпусом войска к Батурину, мазепиной столице, где заперлись самые ярые сторонники Мазепы. Начальствовали над батуринским гарнизоном полковник над сердюками Чечел, есаул Кенигсек, полтавский полковник Герцик и какой-то сотник Димитрий. Меньшиков, подступив к Батурину, отправил в город сотника Марковича с предложением сдаться. Чечел, к которому привели Марковича, сказал, что они сдаваться не будут без указа своего гетмана; Чечел при этом показал вид, как будто не знает ничего об измене Мазепы. Вслед за Марковичем на лодке по реке Сейму выплыл киевский воевода, князь Димитрий Голицын. Чечел выслал к нему посланцев и, когда Голицын стад их уговаривать, задорные мазепинцы начали со стен ругаться и стрелять из ружей. Тогда Меньшиков велел войску переправиться и наводить мосты. Ночью осажденные опять прислали к Меньшикову посольство, оно уверяло русского предводителя, что осажденные остаются верными царскому величеству и готовы пустить его войска в замок, но просят три дня срока. Меньшиков понял, что это хитрость. Изменники рассчитывали, что к ним придут шведы на помощь. Меньшиков дал им срок только до утра. В 6 часов утра Меньшиков сделал приступ и приказал истреблять в замке всех без различия, не исключая и младенцев, но оставлять в живых начальников для предания их казни. Все имущество батуринцев отдавалось заранее солдатам, только орудия должны были сделаться казенным достоянием. В продолжение двух часов все было окончено, гетманский дворец, службы и дворы старшин - все было превращено в пепел. Все живое было истреблено. Кенигсек взят в плен жестоко раненным, Чечел бежал, но был пойман в ближнем селе казаками и доставлен Меньшикову.

6 ноября съехалось в Глухов духовенство, в том числе киевский митрополит и два архиерея: черниговский Иоанн Максимович и переяславльский Захария Корнилович; было четыре полковника, оставшихся верными: стародубский - Иван Скоропадский, черниговский - Павел Полуботок, переяславльский - Томара и нежинский - Жураховский, они прибыли с сотниками и казаками своих полков. После предварительного молебствия ближний боярин князь Григорий Федорович Долгорукий открыл выбор гетмана по старинным обычаям, наблюдавшимся со времени присоединения малорусского края к России. Бывшая здесь старшина предложила в гетманы Скоропадского, зная, что государю угодно его сделать гетманом. Скоропадский, соблюдая давний казацкий обычай, отказывался, признавая себя недостойным такой чести, отговаривался своею старостью, и советовал выбрать в гетманы молодого и заслуженного человека. Многие казаки тогда же указали на Полуботка, но вслед за тем должны были оставить намерение избрать этого человека, потому что Петр не утвердил бы его, отозвавшись перед тем о личности Полуботка такими словами: "Он очень хитер и может уравняться Мазепе". Итак, избран был Скоропадский. По избрании он присягнул в церкви, а потом получал поздравления от царя и ближних вельмож. Через несколько дней после избрания 12 ноября в соборной Троицкой церкви после литургии и соборного молебна совершен был обряд проклятия Мазепы, сочиненный, вероятно, самим Петром. Духовенство, пропело над портретом Мазепы, украшенным орденом Андрея Первозванного, трижды анафему его имени. По совершении проклятия палач потащил портрет по улице веревкою и повесил на виселице. На другой день после того совершена была казнь над Чечелом и другими мазепинцами, взятыми в Батурине. Духовенство распорядилось, чтобы по всей Малороссии на церковных дверях прибито было объявление, извещавшее, что Мазепа со всеми своими единомышленниками, приставшими ко врагам, отвержен от церкви и проклят. Малороссийские архиереи грозили таким же отлучением от церкви и от причащения святых тайн всем тем, которые окажут сочувствие к измене или пристанут к неприятелю.

Из приставших к Мазепе полковников миргородский полковник Данило Павлович Апостол и компанейский полковник Игнатий Галаган отстали от шведов в конце ноября. Апостол был издавна в недружелюбных отношениях к Мазепе, перед изменою он, как видно, помирился с гетманом, вместе с ним перешел к шведам, а теперь явился к царю Петру со словесным предложением от Мазепы послужить царю, пользуясь своим настоящим положением. Судя по сохранившемуся ответу Головкина, Апостол даже привез от Мазепы предложение о доставлении в русские руки "известной, главнейшей особы", вероятно, разумея под этой особой Карла XII. Неизвестно, точно ли посылал Мазепа такое предложение, быть может, Апостол и сам выдумал это. Вслед за Апостолом и Галаган явился с таким же словесным предложением. Он был представлен лично Петру в Лебедине, куда перенесена была главная квартира. "Как, и ты с Мазепою изменил мне и убежал?" - спросил его Петр. "Я бы не бежал, - ответил Галаган, - но виноват тем, что допустил Мазепу обмануть себя. Я по приказанию шел со своим полком, думая, что веду его против неприятеля, и уже в виду неприятельского войска узнал, куда меня ведут. Меня принудили присягнуть на верную службу шведскому королю, но присяга невольная, только на словах: как только неприятель перестал наблюдать над нами, так я и убежал служить своему государю! Твоя воля, прости и дозволь умереть на твоей службе". - "Прощаю, - сказал Петр, - смотри только, не сделай со мною такой шутки, как с Карлом".

Малорусский народ решительно не поддержал замысел гетмана и не сочувствовал ему. За Мазепою перешли к неприятелям только старшины, но и из тех многие бежали от него, лишь узнали, что надежда на шведского короля плоха и что Карл, если бы даже и хотел, не мог доставить Малороссии независимости. Таким образом, в 1709 году убежали от Мазепы: генеральный судья Чуйкевич, генеральный есаул Дмитрий Максимович, лубенский полковник Зеленский, Кожуховский, Андрияш, Покотило, Гамалия, Невинчанный, Лизогуб, Григорович, Сулима. Хотя они явились уже после срока, назначенного Петром для амнистии, и ясно было, что отвернулись от шведского короля только тогда, когда увидали, что дело его проигрывается, но Петр не казнил их смертью, заменил ее ссылкою в Сибирь. Зато Петр вспомнил о Палие и велел его привезти из Сибири. Палий участвовал в Полтавской битве, хотя старость и тяжелая ссылка сделали его до такой степени дряхлым, что он без помощи других не мог садиться на лошадь. Последовала милость вдове и детям казненного Кочубея. 15 декабря 1708 года новый гетман Иван Скоропадский приказывал возвратить вдове Кочубеевой Любови, урожденной Жук, и детям ее все села, числившиеся в полках полтавском, нежинском и стародубском, и один хутор на правой стороне Днепра, принадлежавшие в собственность покойному генеральному судье. (2) Мазепе было не совсем хорошо у шведского короля: малоруссы вместо того, чтобы встречать шведов как избавителей от московской неволи, на каждом шагу сопротивлялись им, не только казаки, составлявшие военное сословие, но и посполитые люди собирались шайками, нападали на шведские отряды, ловили и представляли царю посланцев, ездивших по краю с возмутительными воззваниями и Карла XII, и Мазепы. Шведы говорили об этом Мазепе, начинали подозревать, что и сам гетман при случае уйдет от них и попытается получить царское прощение. Мазепа содержался у них как бы под незаметным для него самого караулом, тогда как увлеченные им малоруссы один за другим то и дело уходили из шведского обоза. Только запорожцы составляли исключение, они явились к Карлу в числе 3.000 под начальством своего кошевого Кости Гордиенко и с первого же раза поразили шведов своим буйством и дикостью: когда в первый раз они были приглашены в палату Мазепы к обеду, то перепились до безобразия и начали тащить со стола посуду. Кто-то сказал им, что не годится так грабить. Запорожцы за это замечание тотчас же зарезали неловкого нравоучителя.

Мало выгод ощущали для себя шведы от перехода на их сторону Мазепы. Всю зиму и весну, пребывая в Малороссии, они претерпели ряд неудач, только местечко Веприк и город Ромны удалось им взять, да и то с большими потерями. Совершилась знаменитая Полтавская битва. Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Они очутились в турецких владениях. Петру очень хотелось получить изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной русскому войску не удалось захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300.000 талеров, если он силою своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Во все время своего гетманства, щедро строив и украшая церкви, он успел собрать большие сокровища: из них многое хранилось в Киево-Печерском монастыре и в Белой Церкви и досталось царю: Петр побуждал всех малоруссов отыскивать еще и сообщать правительству о всяком достоянии гетмана, обещая доносителю половину указанного им имущества, принадлежавшего изменнику. И все-таки Мазепа успел захватить с собою огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240.000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160.000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года от старческого истощения в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре св.Георгия, расположенном на самом берегу Дуная близ Галаца. (3)

Мазепа, как историческая личность, во многих отношениях представляет собою замечательный, въедающийся из ряда тип своего времени и того общества, в котором он воспитывался и действовал политически. Прекрасная характеристика его, сделанная современником, архиепископом Феофаном Прокоповичем, и многие черты, проявлявшиеся в различных случаях его жизни, дают нам возможность до известной степени понять, что такое был это за человек. Едва ли мы ошибемся, если скажем, что это был человек чрезвычайно лживый. Под наружным видом правдивости он был способен представиться не тем, чем он был на самом деле, не только в глазах людей простодушных и легко поддающихся обману, но и перед самыми проницательными. При таком-то качестве он мог прельстить Петра Великого и в продолжение многих лет заставить признавать себя человеком, самым преданным русскому престолу и русскому государству. Мазепа носил постоянно на себе отпечаток того простосердечия, который лежит в характере и приемах малоруссов, показывав всегда отвращение к хитрости и коварству, часто отличался добродушною веселостью, всех любил и казался, будто у него все сердце нараспашку, через то он располагал к откровенности своих гостей и приятелей и выведывал от них все, что ему нужно было. Он был очень щедр для всякого, с кем имел дело, но в то же время не стеснялся ни перед какими средствами и путями для приобретения себе богатств, которые так же легко растрачивал, как бесцеремонно собирал: одних обобрать, других наделить - то была черта его, общая более или менее для польских панов. Он был чрезвычайно набожен, благодетельствовал церкви, покровительствовал духовенству, раздавал милостыню, большая часть первоклассных церквей в Киеве и в других местах Малороссии до сих пор поминает в числе рачительных благодетелей Мазепу, хотя и не смея произнести его заклейменного анафемой имени. Едва ли можно согласиться с теми, которые впоследствии толковали, будто Мазепа делал это для того, чтоб скрыть свое расположение к католичеству; в его православности нет повода сомневаться; но его религиозность, ограничиваясь наружными подвигами благочестия, носила на себе характер той же внутренней лжи, которая заметна во всех поступках Мазепы: с такими чертами он является и в своей трагикомедии с Фальбовским, и в отношениях к Самойловичу, и в деле с Палием, и в деле с Кочубеем, и в своих поступках, предшествовавших его измене. Мазепа часто казался болезненным, часто советовался с врачами, часто лежал в постели по нескольку дней, весь обложенный пластырями, тяжело стонал и охал, даже говорил, что приказывает делать себе гроб, и другие, глядя на него, были в то время уверены, что не сегодня-завтра гетман скончается, когда на самом деле гетман был здоров. Перед царем, выпячивая свою верность, он оговаривал малорусский народ и особенно чернил запорожцев, советовал искоренить и разорить дотла Запорожскую Сечь, а между тем перед малороссами охал и жаловался на суровые московские порядки, двусмысленно пугал их страхом чего-то рокового, а запорожцам сообщал тайными путями, что государь их ненавидит и уже искоренил бы их, если бы гетман не стоял за них и не укрощал царского гнева. Его переход на шведскую сторону, по всем соображениям, едва ли можно признать следствием давнего умысла или, как иные объясняли, - личной привязанности к Польше и тайному намерению подвести народ малорусский под польскую власть. Мазепа по воспитанию и нравственным понятиям действительно был поляк до костей, но чтобы он был предан политическими целям Польши до готовности жертвовать и своим отечеством - на это нет никаких данных и, напротив, все показывает, что Мазепа, как малоросс, питал и лелеял в себе желание политической независимости своей родины, и это всего нагляднее проявляется в той думе, которую Кочубей представил как свидетельство неблагонамеренных планов Мазепы. В этом желании Мазепа не расходился ни с прежними гетманами, ни со своими современниками, насколько их занимали политические обстоятельства. Мазепа увидел возможность осуществить давнее задушевное желание и ухватился за него. Многое могло давать ему надежду, что не Петр над Карлом, а Карл над Петром одержит верх в продолжительной борьбе, которую вели между собою два государя. Мазепе казалось, что в то время сама судьба посылала Малороссии такой случай, которого нелегко и не скоро можно было дождаться. Владения шведского короля были далеко от Малороссии, и Карл XII, имея повод для собственной выгоды, стараться освободить Малороссию от России и образовать из нее независимое государство, не мог, если бы и хотел, простирать на нее честолюбивый замысел, присоединять же Малороссию к Польше для шведского короля было не только невыгодно, но и опасно, после того как предшественники Карла вынуждены были вести войны с Польшею и стараться обессилить Речь Посполитую отнятием у ней областей. Многое таким образом побуждало Мазепу в критических обстоятельствах борьбы между двумя соседями Малороссии пристать к Карлу XII. Но Мазепа плохо рассчитал как на способности Петра, которому он становился соперником, так еще более на расположение подчиненных ему малорусов. Он не обратил достаточно должного внимания на давнюю вражду, существовавшую в Малороссии между значными и поспольством; между всякого рода старшиною, как генеральною, так и полковою, и простыми казаками; между помещиками и рабочим людом; между казачеством и всем тем, что оставалось за пределами казачества и искало равных и одинаковых прав для всех туземных обитателей края, одним словом - между всем, что выдвигалось из уровня массы, и всею остальною массою народа. Все, что исходило от первых, непременно находило себе противодействие в народной массе; от этого, тогда как люди, способные к политическим замыслам, готовы были хвататься за всякое средство, чтобы освободиться из-под власти русского правительства над Малороссиею, вся масса малорусов готова была держаться русского правительства уже потому, что враждебная для нее партия хотела избавиться от власти этого правительства. Малорусские политики, воспитанные в духе польской культуры, не могли пленить народ никакою идеею политической независимости, так как у народа сложились свои собственные социальные идеалы, никак не вязавшиеся с тем, что могли дать народу люди с польскими понятиями. Если эти политики и не думали возвращать Малороссию в рабство польских панов, а мечтали о независимости малорусского государства, то все-таки такое государство, созданное ими под влиянием усвоенных ими понятий, было бы, в сущности, подобием польской Речи Посполитой. Не желая отдавать Малороссию Польше, они бы невольно создали из нее другую Польшу, а этого народ малорусский не хотел, хотя бы при какой угодно политической независимости.

 

PostHeaderIcon Игорь Шафаревич .Русофобия

Новости - Дело Национализма
1. ЦЕЛЬ РАБОТЫ


Как сейчас течет духовная жизнь нашего народа? Какие взгляды, настроения, симпатии, антипатии — и в каких его слоях формируют отношение людей к жизни? Если судить по личным впечатлениям, то размах исканий (и может быть, метаний) необычайно широк: приходится слышать о марксистах, монархистах, русских почвенниках, украинских или еврейских националистах, сторонниках теократии или свободного предпринимательства и т.д. и т.д. И, конечно, о множестве религиозных течений. Но как узнать, какие из этих взглядов распространены шире других, а какие лишь отражают мнение активного одиночки? Социологические обследования на эту тему, кажется, не проводятся, да и сомнительно, что они дали бы ответ.
Но вот случилось непредвиденное: в 70-е годы произошел взрыв активности именно в этой области. В потоке статей, передававшихся здесь из рук в руки или печатавшихся в западных журналах, авторы раскрывали свое мировоззрение, взгляды на различные стороны жизни. Судьба как будто приоткрыла крышку кастрюли, в которой варится наше будущее, и дала заглянуть в нее. В результате обнаружилась совершенно неожиданная картина: среди первозданного хаоса самых разнообразных, по большей части противоречащих друг другу суждений, обрисовалась одна четкая концепция, которую естественно счесть выражением взглядов сложившегося, сплоченного течения. Она привлекла многих авторов, ее поддерживает большинство русскоязычных эмигрантских журналов, ее приняли западные социологи, историки и средства массовой информации в оценке русской истории и теперешнего положения нашей страны. Приглядевшись, можно заметить, что те же взгляды широко разлиты в нашей жизни: их можно встретить в театре, кино, песенках бардов, у эстрадных рассказчиков и даже в анекдотах.
Настоящая работа возникла как попытка уяснить себе причины, вызвавшие это течение, и цели, которое оно себе ставит. Однако, как будет видно дальше, здесь мы неизбежно сталкиваемся с одним вопросом, находящемся под абсолютным запретом во всем современном человечестве. Хотя ни в каких сводах законов такого запрета нет, хотя он нигде не записан и даже не высказан, каждый знает о нем и все покорно останавливают свою мысль перед запретной чертой. Но не всегда же так будет, не вечно же ходить человечеству в таком духовном хомуте! В надежде на возможность хоть в будущем читателя и написана эта работа (а отчасти и для себя самого, чтобы разобраться в своих мыслях).
В наиболее четкой законченной форме интересующее нас течение отразилось в литературной продукции — ее мы и будем чаще всего привлекать в качестве источника. Укажем конкретнее, о какой литературе идет речь. Она очень обширна и растет от года к году, так что мы назовем только основные работы, чтобы очертить ее контуры. Началом можно считать появление в Самиздате сборника эссе Г. Померанца (1) и статьи А. Амальрика (2) в конце 60-х годов. Основные положения, потом повторявшиеся почти во всех других работах, были более полно развернуты в четырех псевдонимных статьях, написанных здесь и опубликованных в издающемся в Париже русском журнале «Вестник Русского Студенческого Христианского Движения». Разъясняя принципиальный, программный характер этих работ, редакционная статья предваряла: «Это уже не голоса, а голос, не вообще о том, что происходит в России, а глубокое раздумье над ее прошлым, будущим и настоящим в свете христианского откровения. Необходимо подчеркнуть необыкновенную важность этого, хотелось бы сказать, события..» С усилением потока эмиграции центр тяжести переместился на Запад. Появились книги Б. Шрагина (3) «Противостояние духа» и А. Янова (4) «Разрядка после Брежнева» и «Новая русская правая», несколько сборников статей. Близкие взгляды развивались в большинстве работ современных западных специалистов по истории России. Мы выберем в качестве примера книгу Р. Пайпса (5) «Россия при старом режиме», особенно тесно примыкающую к интересующему нас направлению по ее основным установкам. Наконец, множество статей того же духа появилось в журналах, основанных на Западе недавними эмигрантами из СССР: «Синтаксис» (Париж), «Время и мы» (Тель-Авив), «Континент» (Париж), и в западных журналах и газетах.
Вот очень сжатое изложение основных положений, высказываемых в этих публикациях.
Историю России, начиная с раннего средневековья, определяют некоторые «архитипические» русские черты: рабская психология, отсутствие чувства собственного достоинства, нетерпение к чужому мнению, холуйская смесь злобы, зависти и преклонения перед чужой властью.
Издревле русские полюбили сильную, жестокую власть и саму ее жестокость; всю свою историю они были склонны рабски подчиняться силе, до сих пор в психике народа доминирует власть, «тоска по Хозяину».
Параллельно русскую историю, еще с XV века, пронизывают мечтания о какой-то роли или миссии России в мире, желание чему-то научить других, указать какой-то новый путь или даже спасти мир. Это «русский мессианизм» (а проще — «вселенская русская спесь»), начало которого авторы видят в концепции «Москва — Третий Рим», высказанной в XVI веке, а современную стадию — в идее всемирной социалистической революции, начатой Россией.
В результате Россия все время оказывается во власти деспотических режимов, кровавых катаклизмов. Доказательство — эпохи Грозного, Петра I, Сталина.
Но причину своих несчастий русские понять не в состоянии. Относясь подозрительно и враждебно ко всему чужеродному, они склонны винить в своих бедах кого угодно: татар, греков, немцев, евреев... только не самих себя.
Революция 1917 года закономерно вытекает из всей русской истории. По существу, она не была марксистской, марксизм был русскими извращен, переиначен и использован для восстановления старых русских традиций сильной власти. Жестокости революционной эпохи и сталинского периода объясняются особенностями русского национального характера. Сталин был очень национальным, очень русским явлением, его политика — это прямое продолжение варварской истории России. Сталинизм прослеживается в русской истории по крайней мере на четыре века назад.
Та же тенденция продолжает сказываться и сейчас. Освобождаясь от чуждой и непонятной ей европеизированной культуры, страна становится все более похожей на московское царство. Главная опасность, нависшая сейчас над нашей страной, — возрождающиеся попытки найти какой-то собственный, самобытный путь развития — это проявление исконного «русского мессианства». Такая попытка неизбежно повлечет за собой подъем русского национализма, возрождение сталинизма и волну антисемитизма. Она смертельно опасна не только для народов СССР, но и для всего человечества. Единственное спасение заключается в осознании гибельного характера этих тенденций, в искоренении их и построении общества по точному образцу современных западных демократий.
Некоторые же авторы этого направления высказывают бескомпромиссно-пессимистическую точку зрения, исключающую для русских надежду на какое-либо осмысленное существование: истории у них вообще никогда не было, имело место лишь «бытие вне истории», народ оказался мнимой величиной, русские только продемонстрировали свою историческую импотенцию, Россия обречена из скорый распад и уничтожение.
Это лишь самая грубая схема. Дальше по ходу нашего исследования мы должны будем еще очень много цитировать авторов рассматриваемого направления. Надо надеяться, читатель сможет тогда более ясно почувствовать дух этих работ и тот тон, в котором они написаны.
Такая энергичная литературная деятельность с четко очерченными взглядами отражает, несомненно, настроения гораздо более широкого круга: она выражает идеологию активного, значительного течения. Это течение уже подчинило себе общественное мнение Запада. Предлагая четкие, простые ответы на центральные вопросы, связанные с нашей историей и будущим, оно в какой-то момент может оказать решающее влияние и на жизнь нашей страны. Конечно, историю движут не теории и концепции, а гораздо более глубокие и менее рациональные переживания, связанные с духовной жизнью народа и его историческим опытом. Вероятно, то отношение к истории и судьбе своего народа, те жизненные установки, которые важнее всего для нашего будущего, вызревают веками, продолжают создаваться и сейчас и хранятся где-то в глубинах душ. Но пока все эти черты национального характера, традиции, чувства не нашли выхода в сферу разума, они остаются аморфными и малодейственными. Они должны быть конкретизированы, связаны с реальными проблемами жизни. С другой стороны, четкая, безапелляционная, ярко сформулированная схема может захватить на время сознание народа, даже будучи совершенно чуждой его духовному складу — если его сознание не защищено, не подготовлено к столкновению с подобными схемами. Поэтому так важно было бы понять и оценить это новое течение в области мировоззрения. Именно само течение и породивший его социальный слой будут представлять для нас основной интерес, а созданная им литература привлекаться лишь как материал для его анализа. Авторы, которых мы будем цитировать, вряд ли и сейчас широко известны, а лет через 10 их, возможно, никто не будет знать. Но социальные явления, отражающиеся в их произведениях, несомненно будут еще долго и сильно влиять на жизнь нашей страны.
План работы таков. Изложенные выше взгляды группируются вокруг двух тем: оценка нашей истории и оценка нашего будущего. Мы разберем их, разделив по этому признаку, в двух следующих параграфах. В оставшейся части работы мы попытаемся понять происхождение этих взглядов: какое духовное течение и почему могло их породить?

2. ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ ИСТОРИЮ

Начать, конечно, надо с обсуждения конкретных аргументов, которыми авторы рассматриваемого направления подкрепляют свои взгляды. Такое обсуждение предпринималось уже не раз, и это облегчает мою задачу. Приведем краткий обзор высказанных при этом мыслей.
Декларируемый многими авторами тезис о «рабской душе» русского человека, о том, что в нем собственное достоинство было менее развито, чем у жителей Запада, трудно подкрепить какими-либо фактами, Пушкин, например, считал, что соотношение обратное. Мнениям приезжих иностранцев, видевших в России азиатскую деспотию, а в ее жителях — рабов, можно противопоставить взгляды других иностранцев, поражавшихся чувству собственного достоинства у русского крестьянина или даже видевших в России «идеальную страну, полную честности и простоты», скорее всего и те и другие очень мало знали реальную Россию.
Отношение к власти в московской Руси никак не совпадает с «рабским подчинением». Термин «самодержец», входивший в титул русского царя, не означал признания его права на произвол и безответственность, а выражал только, что он — Суверен, не является ничьим данником (конкретно — Хана). По представлениям того времени, царь был ответственен перед Богом, религиозным и нравственными нормами, и царю, нарушающему их, повиноваться не следовало, идя, если надо, на муки и смерть. Яркий пример осуждения царя — оценка Грозного не только в летописях, но и в народных преданиях. В одном из которых, например, говорится, что «Царь обманул Бога». Так же и Петр I прослыл в народе Антихристом, а Алексей — мучеником за веру.
Концепция «Москва — Третий Рим», сформулированная в начале XVI века псковским монахом Филофеем, отражала историческую ситуацию того времени. После флорентийской унии Византии с католичеством и падения Константинополя Россия осталась единственным православным царством. Автор призывает русского царя осознать свою ответственность в этом новом положении. Он напоминает о судьбе Первого Рима и Второго (Царьграда), погибших, по его мнению, из-за отпадения от истинной веры, и предсказывает, что Русское царство будет стоять вечно, если останется верным православию. Эта теория не имела политического аспекта, не толкала Россию к какой-либо экспансии или православному миссионерству. В народном сознании (например, в фольклоре) она никак не отразилась. Утверждение, что идея «Третьего Рима» и революционная марксистская идеология XX века составляют единую традицию, принадлежит Бердяеву, которого, по-видимому, особенно пленило созвучие Третьего Рима с Третьим Интернационалом. Но ни он, ни кто-либо другой не пытался объяснить, каким образом эта концепция передавалась в течение 400 лет, никак за это время не проявляясь. (6)
Никакой специфической для русских ненависти к иностранцам и иностранным влияниям, которая отличала бы их от других народов, обнаружить нельзя. Сильны были опасения за чистоту своей веры, подозрительность по отношению к протестантской и католической миссионерской деятельности. Здесь можно видеть известную религиозную нетерпимость, но эта черта никак уж не отличает Россию того времени от Запада, уровень религиозной терпимости которого характеризуется инквизицией, Варфоломеевской ночью и 30-летней войной.
Сводить всю дореволюционную историю России к Грозному и Петру I — это схематизация, полностью искажающая картину. Это все равно что представлять историю Франции, состоящей лишь из казней Людовика XI, Варфоломеевcкой ночи, гонений на протестантов при Людовике XIV и революционного террора. Такая подборка выдернутых фактов ничего не может доказать. Не доказывает она и того тезиса, что революция была специфически русским явлением, закономерным следствием русской истории. И если бы это было так, то как можно было бы объяснить революцию в Китае или на Кубе, господство марксизма над умами западной интеллигенции, влияние коммунистических партий Франции и Италии?
К этим аргументам, заимствованным из упомянутых выше работ, прибавлю несколько своих, чтобы обратить внимание на один важный аспект вопроса.
1. Как мало отношение русского допетровской эпохи к власти походило на «рабскую покорность», «стремление думать и чувствовать одинаково с нею», показывает Раскол, когда второстепенные, не имевшие догматического значения изменения обрядов, введенные властью, не были приняты большой частью нации, люди тысячами бежали в леса, шли на муки и смерть, самосжигание — и за 300 лет проблема не потеряла своей остроты. Интересно сравнить это с похожей ситуацией в классической стране, утвердившей принцип личной свободы и человеческих прав, — Англии, Генрих VIII скроил совершенно новое вероисповедание, взяв кое-что от католичества, кое-что от протестантизма, да еще несколько раз его перекраивал, так что под конец его подданные уже и не знали хорошенько, во что же им надлежит верить. И вот — парламент и духовенство оказались покорными, большинство народа приняло это сочиненное из политических и личных соображений вероисповедание. Конечно, в Западной Европе XVI-XVII веков религиозные разделения играли не меньшую роль, чем у нас, но они, по-видимому, больше сплелись с политическими и материальными интересами. Так, Р. Пайпс поражается: «Секуляризация церковных земель (в России XVIII века. — И. Ш.) — пожалуй, самая веская причина Европейской Реформации — прошла в России так спокойно, как будто речь шла о простой бухгалтерской операции». Немыслимо в России того времени было бы положение, зафиксированное Аугсбургским религиозным миром, выражавшееся формулой «куйус регио, эйус религио» (чья власть, того и религия), когда вера подданных определялась их светскими властителями. Некоторые из авторов разбираемого направления считают особенно ярким проявлением рабских черт русского национального характера — подчинение церкви государству в форме синодального управления Церкви, введенного Петром I. В цитированной книге Р. Пайпса одна глава так и называется: «Церковь служанка государства». А. Шрагин пишет: «Наиболее ярко и, так сказать, архитипически (7) российская психологическая предрасположенность к единогласному послушанию сказалась в подчинении церкви государству в тех формах, какие оно приняло в синодальный период». Уж им-то — историку и философу — должно быть прекрасно известно, что возникли эти формы подчинения церкви государству в протестантских странах, откуда и были точно скопированы Петром I, так что в них нет ничего не только «архитипического», но вообще типичного для русских.
2. Другое любопытное наблюдение связано с точкой зрения, которую высказывает Р. Пайпс. Он считает, что законодательство Николая I послужило образцом для советского, с которого в свою очередь Гитлер якобы копировал законы Третьего Рейха (!), так что законодательство николаевских времен оказывается в итоге источником всех антилиберальных течений XX века. Он прокламирует даже, что значение николаевского законодательства для тоталитаризма сравнимо со значением великой хартии вольностей для демократии! Концепция Р. Пайпса, конечно, является всего лишь анекдотом, типичным, впрочем, для всей его книги, но интересно, что более внимательное рассмотрение этого вопроса приводит к выводам, прямо обратным тем, к которым его тянет. Вся концепция тоталитарного государства (как в монархическом, так и в демократическом его варианте), подчиняющего себе не только хозяйственную и политическую деятельность подданных, но и их интеллектуальную и духовную жизнь, была полностью разработана на Западе, — а не будь она столь глубоко разработана, она не могла бы найти и воплощения в жизни. (8) Так, еще в XVII веке Гоббс изобразил государство в виде единого существа, Левиафана, «искусственного человека», «смертного Бога». К нему он относит слова Библии: «Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости». А более конкретно, Суверен обладает властью, не основывающейся ни на каких условиях. Все, что он делает, справедливо и правомерно. Он может распоряжаться собственностью и честью подданных, быть судьей всех учений и мыслей, в частности и в вопросах религии. К числу главных опасностей для государства Гоббс относит мнения («болезни»), что частный человек является судьей того, какие действия хороши и какие дурны, и что все, что человек делает против своей совести, является грехом. Отношение подданных к Суверену, по его мнению, лучше всего выражается словами «вы будете ему рабами». В этом же веке Спиноза доказывает, что к государственной власти вообще неприменимы нравственные категории, государство принципиально не может совершить преступления, оно в полном праве нарушать договоры, нападать на союзников и т. д. В свою очередь любое решение государства о том, что справедливо и несправедливо, должно быть законом для всех подданных. В XVIII веке Руссо разработал демократический вариант этой концепции. Он полагает, что верховная власть принадлежит народу (тоже называемому Сувереном), и теперь уже ОН образует «коллективное существо», в котором полностью растворяются отдельные индивидуальности. Суверену опять принадлежит неограниченная власть над собственностью и личностью граждан, он не может быть не прав и т.д. От Суверена каждый индивид «получает свою жизнь и свое бытие». Суверен должен изменить «физическое существование» человека на «существование частичное».
«Нужно, чтобы он отнял у человека его собственные силы и дал взамен другие, которые были бы для него чужими и которыми он не мог бы пользоваться без содействия других». Что уж тут могло прибавить столь бледное на таком фоне законодательство Николая I?! Да, можно четко проследить, как эти принципы были заимствованы в России с Запада. Положение о том, что подданные отреклись от своей воли и отдали ее монарху, который может повелеть им все, что захочет, высказано в «Правде воли монаршей», составленной Феофаном Прокоповичем по поручению Петра. Там почти дословно цитируется Гоббс со всеми основными элементами его теории, как, например, о «договоре», который заключают между собой подданные, отказываясь от своей воли и отдавая ее монарху.
3. «Мессианизм», то есть вера некоторой социальной группы (нации, церкви, класса, партии...) в то, что ей предназначено определить судьбу человечества, стать его спасителем, — явление очень старое. Классическим примером, от которого пошло и само название, является содержащееся в иудаизме учение о Мессии (Помазаннике), который установит власть «Избранного народа» над миром. Такая концепция возникала в очень многих социальных движениях и учениях. Марксистское учение об особой роли пролетариата принадлежит к традиции «революционного мессианизма», развивавшейся в Европе в XIX веке. Недавнее очень тщательное исследование этой традиции описывает различные ее стадии (Сен-Симон, Фурье) вплоть даже до концепции «Третьего Рима» («Рома Терцио» у Мадзини), но о России упоминает лишь в самом конце книги в связи с тем, что западный «революционный мессианизм» к концу века захлестнул и Россию.
4. Наконец тезис о том, что революция в России была предопределена всем течением русской истории, надо было бы проверить на вопросе о происхождении русского социализма, так как без этого ингредиента столь радикальное изменение всего общественного и духовного уклада жизни было бы невозможно — что доказывают многочисленные прецеденты, хотя бы наше Смутное время. Социализм же, по-видимому, не имел никаких корней в русской традиции вплоть до ХIX века. В России не было авторов типа Мора и Кампанеллы. Радикальное сектантство, которое в Западной Европе было питательной средой социалистических идей, в России играло гораздо меньшую роль, и лишь в исключительно редких случаях в еретических учениях встречаются взгляды, которые можно было бы считать предшественниками социалистических концепций (например, пожелание общности имущества). Там более это относится к попыткам воплотить такие взгляды в жизнь: ничего хоть отдаленно напоминающего «Мюнстерскую коммуну» в России не было. Другой источник, в котором можно было бы искать зародыши социалистических идей — народные социальные утопии, — тоже не дает ничего, на что могла бы опереться социалистическая традиция. Они поражают своей мягкостью, отсутствием воинственной агрессивности. Это осуждение Зла, противопоставление Правды — Кривде, мечты о «царстве Правды», призывы к братству всех людей во Христе, провозглашение любви высшим законом мира.
В Россию социализм был полностью привнесен с Запада. В ХIХ веке он настолько однозначно воспринимался как нечто иностранное, что, говоря о современных ему социалистических учениях, Достоевский часто называл их «французский социализм». И основоположниками движения являются два эмигранта — Бакунин и Герцен, начавшие развивать социалистические идеи только после того, как эмигрировали на Запад. Зато западное общество нового, постренессансного типа родилось с мечтой о социализме, отразившейся в «Утопии» Мора, «Городе Солнца» Кампанеллы и целом потоке социалистической литературы.
Таким образом, многие явления, которые авторы рассматриваемого направления объявляют типично русскими, оказываются не только не типическими для России, но и вообще нерусскими по происхождению, занесенными с Запада: это как бы плата за вхождение России в сферу новой западной культуры.
Подобных аргументов можно было бы привести гораздо больше, но, вероятно, и этих достаточно, чтобы дать оценку разбираемой нами концепции: ОНА ПОЛНОСТЬЮ РАССЫПАЕТСЯ ПРИ ЛЮБОЙ ПОПЫТКЕ СОПОСТАВИТЬ ЕЕ С ФАКТАМИ.
Обратим внимание еще на одну черту рассматриваемых нами произведений: их равнодушие к фактической стороне дела, использование удивительно легковесных аргументов, так что минутное размышление должно было бы сделать для авторов очевидной их несостоятельность. Например, Померанц приводит в качестве примера того, как русская душа «упивалась жестокостью власти», «Повесть о Дракуле», распространявшуюся в списках в ХVI веке, в то время как она посвящена обличению жестокости, в некоторых списках Дракула называется диаволом. В одной из работ, посвященных критике подобной концепции, указывается на это обстоятельство. Но в появившейся позже самиздатской «антикритике» Померанц заявляет, что он и не особенно настаивает на своей трактовке повести. Зато, говорит он, ему был известен один автор, подписывавший свои самиздатские произведения псевдонимом «Скуратов». Так что приверженность русских жестокой власти все равно доказана!
Из одного рассуждения Р. Пайпса следует, что он полагает, будто в Московской Руси не существовало частной собственности! В другом месте своей книги он приводит пословицу «Чужие слезы вода» как доказательство «жестокого цинизма» и эгоизма русских крестьян. По-видимому, он понял ее не как осуждение эгоизма, а как нравственную максиму. Он же утверждает, что в допетровской Руси не было школ и подавляющее большинство служилого сословия было неграмотным. А ведь еще в 1892 году А. И. Соболевский писал: «Мы привыкли думать, что среди русских того времени (ХV-ХVII вв.) было очень немного грамотных, что духовенство было малограмотно, отчасти безграмотно, что в высшем светском сословии грамотность была слабо распространена, что низший класс представлял безграмотную массу». Он приводит многочисленные подсчеты, из которых вытекает, что белое духовенство было поголовно грамотно, среди монахов процент грамотных был не ниже 75, среди землевладельцев не ниже 50, среди посадских — 20, среди крестьян (в ХVII в.) — 15, по всей стране было много «училищ» для обучения грамоте. Как полагает Д. С. Лихачев, уровень грамотности в России ХVII в. во всех слоях населения был не ниже, чем на Западе. И вот предрассудок, опровергнутый 90 лет назад, сейчас повторяет ведущий специалист США по русской истории!
Особенно много таких мест в работах А. Янова (может быть, по той причине, что он чаще привлекает конкретные аргументы, в то время как другие авторы в основном ограничиваются декларациями), Так, он полагает, что «Архипелаг ГУЛАГ» — постоянный спутник русской истории, периодически в ней проявляющийся, и в качестве даты его предшествующего явления указывает 1825 год. Сначала даже не поймешь, что речь идет о восстании декабристов — попытке вооруженного свержения правительства и убийства царя (а по некоторым планам — истребления всего царского дома), когда был убит генерал-губернатор Петербурга Милорадович — а в результате были казнены 5 человек и около ста сосланы. При том, что в это же время в Испании, Неаполе, Сицилии, Пьемонте и Ломбардии были совершены такие же попытки военных переворотов (1820-1823 гг.), сопровождавшиеся после подавления такими же казнями. В Англии в 1820 году был раскрыт заговор Тистельвуда, ставивший себе целью убийство членов кабинета. Пятеро руководителей заговора были казнены, остальные участники сосланы на каторгу в колонии. Так что ничего типичного для русской истории здесь вообще нет. Не «отсталая» Россия, а «передовая» Франция показывала, как надо расправляться с подобными возмущениями! тысячи расстрелянных после подавления восстания в Париже в 1848 году, десятки тысяч — после подавления Парижской коммуны.
Или желая показать, что даже самые на первый взгляд невинные русские национальные течения, вроде славянофильства, приводят к черносотенству и погромам, он рассматривает для доказательства в качестве последователей славянофилов только Данилевского, Леонтьева, третьеразрядного публициста начала этого века Шакапова и очень темного интригана В. И. Львова (которого он почему-то называет князем), обер-прокурора Синода во Временном правительстве, эмигрировавшего, потом вернувшегося и под конец вступившего в «Союз воинствующих безбожников». Но если он счел бы, что идеи славянофилов развивал Достоевский — как писатель, Соловьев — как философ, Тихомиров — как публицист, А. Кошелев, Ю. Самарин и другие деятели эпохи реформ, а позже Д. Шипов — как политики, то картина получилась бы совсем другая, в еще при одном подборе — третья. Вот прием, при помощи которого можно доказать решительно все, что желательно!
Обсуждая вопрос о приемлемости для России демократической формы правления, Янов отводит указания на некоторые недостатки этого строя тем, что «демократия как политическое изобретение еще ребенок. Ей не 1000 лет, а едва 200». Трудно себе представить человека, рассуждающего об истории и не слыхавшего о демократии в Греции, Риме или Флоренции, не читавшего посвященных ей страниц Фукидида, Платона, Аристотеля, Полибия, Макиавелли! Наконец — уже совсем курьез — Белинского Янов относит к «классикам славянофильства»! За такой ответ школьник получает двойку, а пишет это кандидат философских наук и ныне профессор университета Беркли.
Мы поневоле приходим к вопросу, от ответа на который зависит все дальнейшее направление наших размышлений: интересует ли вообще истина этих авторов? Вопрос неприятный: существуют «правила игры», согласно которым следует обсуждать аргументы, в не добросовестность и мотивы оппонента. Столь опостылела постановка вопросов: «Кому это выгодно?», «На чью мельницу льет воду?..» Но с другой стороны, дискуссия с авторами, которых ни факты, ни логика не интересуют, действительно превращается в какую-то игру. Поэтому прежде чем идти дальше, давайте проверим наши сомнения еще на одном примере: на утверждении, встречающемся почти во всех разбираемых работах, — о жестокости, варварстве, специфическом якобы для всей русской истории.
Как будто существовал народ, который в этом нельзя упрекнуть! Ассирияне покрывали стены завоеванных городов кожами их жителей. В Библии читаем:
«И предали заклятию все, что в городе, и мужей, и жен, и молодых, и старых, и волов, и овец, и ослов, [все] истребили мечом».

(Кн. Иисуса Навина, VI, 20)

И о царе Давиде:
«А народ живший в нем, он вывел, и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами Аммонитскими».

(2-я книга Царств, ХII, 31)

И светлые, прекрасные эллины во время междоусобных войн уничтожали население целых городов (по их масштабам — государств): всех мужчин убивали, а женщин и детей продавали в рабство. И так идет через всю Историю: не только в темные средние века, но и в эпоху торжества разума. Кромвель уничтожил треть населения Ирландии, и только восстание в Шотландии помешало ему осуществить первоначальный план — покончить с ирландцами как нацией. В США благочестивые пуритане истребляли индейцев, как волков: была назначена плата за скальп. А работорговля, в которой участвовали короли, которую парламенты защищали, ссылаясь на права человека, и которая стоила Африке 100 миллионов жизней! А французская революция, число жертв которой некоторые современники оценивали в 1 миллион — это когда все население Франции составляло 28 миллионов! И наконец Гитлер! Конечно, много жестокости было и в нашей истории, но ведь нужно совершенно позабыть о добросовестности, чтобы приписывать русским жестокость как какую-то специфическую черту! Нет, кажется, ни одного из названных выше авторов, который не помянул бы с торжеством опричнину! Но современный историк, специально исследовавший число жертв опричнины, пишет: «Традиционные представления о масштабах опричного террора нуждаются в пересмотре. Данные о гибели многих десятков тысяч человек крайне преувеличены. По синодику опальных, отразившему подлинные опричные документы, в годы массового террора было уничтожено около 3-4 тысяч человек». (Речь идет, конечно, о числе убитых. Голод, эпидемии, набеги крымцев и бегство от непосильных поборов уменьшили население Центральной России на сотни тысяч человек.) А в Варфоломеевскую ночь, близкую по времени, за несколько дней было истреблено больше народа (в Париже и провинции).
Русскую историю авторы рассматривают исключительно в плоскости современного сознания, полностью игнорируя требования историзма. А ведь все они — люди с гуманитарным образованием, факты, которые мы выше напомнили, должны быть большинству из них прекрасно известны. Приходится признать, что мы имеем здесь дело не с искренними попытками понять смысл русской истории, не с «историософскими размышлениями». Перед нами деятельность совершенно другого типа: это журналистская публицистика, пропаганда, стремящаяся внушить читателю некоторые заранее заданные мысли и чувства. Но тогда ее и надо исследовать как пропаганду. А всякая пропаганда имеет определенную цель. Мы приходим к важнейшему вопросу: какова же ЦЕЛЬ всей этой литературы, зачем понадобилось внушать читателям взгляд, согласно которому русские — это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмыкающихся перед сильной властью, ненавидевших все чужое и враждебных культуре, а Россия — вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для остального мира?
Можно было бы и не ломать голову над этим вопросом, если бы мы имели дело просто с эмигрантскими эмоциями. Но дальше мы убедимся, что это не так. Мы просто видим надводную часть айсберга: то, что рассматриваемая литература в своем большинстве опубликована на Западе, объясняется только тем, что там публиковать безопаснее и легче. А сами эти настроения уходят корнями сюда, да и здесь они проявляются, хотя и не так прямолинейно. Ведь надо отдать себе отчет в том, что если эта концепция впитается в национальное сознание, то это будет равносильно духовной смерти: народ, ТАК оценивающий свою историю, существовать не может. Мы имеем здесь дело с каким-то явлением, которое нас, жителей этой страны, кровно затрагивает.

3. ПЛАНЫ ДЛЯ РОССИИ

Ответить на вопрос, поставленный в конце предшествующего параграфа, поможет рассмотрение второй группы взглядов, развиваемых авторами интересующего нас направления. Как оценивается сегодняшнее положение страны и какие пути предлагаются на будущее. Если верно высказанное нами предположение, что интерес и к Древней Руси, старцу Филофею, Грозному, Пересвету и т. д. определяется не склонностью авторов к историческим исследованиям, а какими-то очень злободневными интересами и чувствами, то очевидно, что их суждения о современности должны особенно прояснить их мотивы.
Все высказываемые здесь точки зрения концентрируются в основном вокруг двух положений: опасность, недопустимость влияния русского национального начала на жизнь государства и необходимость точно следовать образцу современных западных демократий в построении общества.
Авторы очень болезненно и резко реагируют на любые попытки взглянуть на жизнь с русской национальной точки зрения, то есть подойти к сегодняшним проблемам с точки зрения русских духовных и исторических традиций.
«...Не национальное возрождение, а борьба за свободу и духовные ценности должна стать центральной творческой идеей нашего будущего», (Горский, псевдоним.) Тот же автор предупреждает:
«Новое национальное сознание должно строиться не на бессознательном патриотизме...» (как оно, по-видимому, строилось у 20 миллионов сложивших свою голову в последней войне). Опасным соблазном автор считает размышление о СМЫСЛЕ существования России, то есть саму презумпцию ОСМЫСЛЕННОСТИ русской судьбы. С осуждением он говорит:
«Русский человек, если он только способен самостоятельно мыслить, до сих пор мучается вопросом: что такое Россия? в чем смысл ее существования? каково ее назначение и место во Всемирной истории?» (Интересно, что по смыслу этой фразы сам «Горский» себя к числу «русских людей», не крайней мере «самостоятельно мыслящих», не относит!)
К анонимным авторам, выступившим в «Вестнике РСХД», №97 («Горский» и др.), с большим сочувствием относится Янов. Он считает даже, что будущее России в значительной степени зависит от того, какую политическую ориентацию примет движение «Русского Православного Ренессанса». Здесь он различает два направления: одно, близкое ему по духу, к которому относятся упомянутые авторы, он называет «либерально-экуменическим». Трудно вложить в этот осторожный и деликатный оборот речи другое содержание, кроме — безнациональное. Да и в предисловии к другой книге Янова Бреслауер подчеркивает, что симпатии Янова — на стороне КОСМОПОЛИТИЧЕСКОЙ прослойки советского общества. Нужно как-то назвать и другое направление в «Православном Ренессансе», по смыслу оно НАЦИОНАЛЬНОЕ, но тут Янов не выдерживает роли профессора, беспристрастно анализирующего интересный социальный феномен, его прорывает: оно — «ТАТАРСКИ-МЕССИАНСКОЕ» и угроза «мировому политическому процессу».
В этом противопоставлении Янов видит основную проблему современной советской жизни: «решающий водораздел проходит между националистами и ненационалистами». Излишне оговаривать, что «национализм» имеется в виду не армянский, литовский или еврейский, а только русский. И очевидно, по какую сторону водораздела стоит автор. Более того, он обвиняет своих противников в том, что если бы реализовались их идеи о будущем России, то там не оказалось бы места АНТИРУССКОЙ ОППОЗИЦИИ! Не берусь судить, справедливо ли это обвинение, но уж очень ярко оно демонстрирует заботы автора.
С предельной отчетливостью концепции Янова проявляются в его полемике с самиздатским журналом «Вече», выходившим в начале 70-х годов. Как иллюстрацию «слепого отказа видеть происходящее» цитирует он статью из этого журнала: «Даже проблема гражданских прав в СССР МЕНЕЕ важна в данную историческую минуту, чем проблема гибнущей русской нации». Поучительно дать себе отчет в позиции самого Янова. Если эта точка зрения не верна и «проблема гибнущей русской нации» является менее важной, то что же произойдет, если мы сконцентрируем усилия на более важной проблеме, а нация погибнет? (В цитированной статье утверждается, что численность русских сокращается.) За чьи же права тогда бороться? Уж конечно — не за права русских!
Наконец эта проблема обсуждается еще раз на более высоком уровне. По поводу одной самиздатской статьи Янов пишет:
«Рискуя профанировать метафизический энтузиазм статьи, сформулируем просто ее смысл: человечество квантуется, так сказать, не на отдельные индивидуальности, как до сих пор наивно полагало «гуманистическое сознание», но на нации».
Однако «профанирование метафизического энтузиазма» здесь совсем ни при чем, то, что делает Янов, называется гораздо проще: подмена одной мысли другою. В отрывке из обсуждаемой статьи, который Янов сам приводит перед цитированным выше местом, говорится: «нации — ОДИН из уровней в иерархии Христианского космоса..» (выделено мною. — И. Ш.), то есть, если пользоваться терминологией Янова, человечество квантуется И НА НАЦИИ. Обратная точка зрения, которой, по-видимому, придерживается Янов, заключается в том, что человечество квантуется ТОЛЬКО НА ОТДЕЛЬНЫЕ ЛИЧНОСТИ, а не на нации. Точка зрения не новая. Человечество, распыленное (или «квантованное») на ничем друг с другом не связанные индивидуумы, — таков, по-видимому, идеал Янова.
Но существует и еще более радикальное направление мысли. Вместо того чтобы бороться с национализмом, предупреждать о его опасности — утверждается, что спора и вести-то не о чем, так как НАРОДА ВООБЩЕ НЕТ. Мы уже приводили утверждение: «народ оказался мнимой величиной» («Горский»). Особенно подробно и с любовью эту мысль развил Померанц:
«Народа больше нет. Есть масса, сохраняющая смутную память, что когда-то она была народом и несла в себе Бога, а сейчас совершенно пустая.
Народа, в смысле народа-богоносца, источника духовных ценностей, вообще нет. Есть неврастенические интеллигенты — и массы.
В нашей стране остались только следы народа, как следы снега весной.
То, что у нас обычно называют народом, совсем на народ, а мещанство».
Итак, если в прошлом у русского народа не было истории, то в настоящем нет уже и русского народа...
Эти мысли естественно вытекают из концепций, рассмотренных в предшествующем параграфе. В русской истории авторы не видят ничего, кроме тирании, раболепия и бессмысленных, кровавых судорог. Померанц разъясняет:
«Так в России вообще делается история. Русский народ трепещет и пятится перед грозным самодержцем, который его режет на части, как Иванушку, и спекает заново. Потом, когда спечется признает хозяина своим и служит верой-правдой».
Или в поэтической форме Галич:

Что ни год — лихолетье,
Что ни враль — то мессия.

Если принять этот взгляд, то действительно попытка строить будущее на основе ТАКИХ традиций может кончиться лишь еще одной катастрофой. Мнение одного из авторов, что «Россия не имела истории», другие, может быть, отклонили бы как полемическое преувеличение, но по существу все их взгляды приводят к этому выводу: Истории, как того чрева, в котором вынашивается будущее народа, Россия, согласно их точке зрения, не имела. На чем же тогда строить будущее этой страны? Ответ дает второй основной тезис, выдвигаемый рассматриваемой нами литературой: на основе чужого опыта, заимствуя как образец современную западную многопартийную демократию. Именно то, что это опыт чужой, не вырастающий органически из русской истории, делает его привлекательным, так как дает гарантию, что он не заражен теми ядами, которыми пропитано, по мнению авторов, все наше прошлое. Наоборот, поиски какого-то своего пути неизбежно вызовут, как они полагают, цепь новых катастроф. Янов, например, считает это основным вопросом, «который сейчас, как и много поколений назад, разделяет русское диссидентское движение — является ли Россия европейской страной, или для нее существует особый, собственный путь развития...»
Таким образом, именно ПОИСК собственного пути (конечно, без ограничения его направления, так что, в частности, результатом мог бы оказаться и какой-то собственный вид демократии) здесь отклоняется. Причина в том, что, по мнению авторов, вообще существуют лишь два решения, выбор возможен лишь из двух вариантов: современная демократия западного типа или тоталитаризм. Говоря о том же основном вопроса, что и в цитированном только что отрывке, Янов спрашивает:
«Не заключается ли он в поисках альтернативы для европейской демократии? И не приводит ли такой поиск неизбежно даже самых благородных и честных мыслителей в объятия авторитаризма, ибо никакой «особой» русской альтернативы демократии в истории до сих пор не было известно. Далее, не ведет ли логика борьбы против демократии (как доктрины и как политической реальности) в конце концов к оправданию самых крайних, тоталитарных форм авторитаризма?»
Отметим эту характерную черту, которая будет дальше полезна для анализа взглядов наших авторов: они предлагают выбор только из двух возможностей или «европейской демократии», или «авторитаризма», да еще в его «самых крайних тоталитарных» формах. Вряд ли реальная жизнь укладывается в столь упрощенную схему. В обществе действовало и действует столько сил: монархическая власть, аристократия, буржуазия и другие сословия, церковь или церкви, корпорации, партии, национальные интересы и т. д. и т. п., что из их комбинаций способен возникнуть (и все время возникает) непрерывный спектр государственных форм, а не те две его КРАЙНИЕ точки, между которыми нам предлагается выбирать. И часто тот механизм, при помощи которого формируется государственная власть, оказывается далеко не самым важным признаком общества. Иначе мы должны были бы признать родственными Римскую империю в «Золотой век Антонинов» и китайскую империю Цинь Ши Хуан Ди с ее всеобщим рабством, круговой порукой и сожжением книг. В нашем веке однопартийные государства — и современней Югославия, и Кампучия при красных кхмерах, а многопартийные — и ЮАР, и Швейцария. Тот строй, который существовал в Англии, когда она победила Людовика ХIV, выдержала четверть века войн с революционной Францией и Наполеоном, стала «мастерской Европы» и образцом свободного общества, — был столь отличен от современной демократии, что вряд ли разумно объединять их одним термином. Он опирался на очень ограниченное избирательное право. Парламент состоял из лиц, тесно связанных общими интересами и даже родством, дискуссии в нем носили технический характер, и демагогия, стремление влиять на общественное мнение не играли заметной роли. Зомбарт сравнивает его с советом акционерной компании, где обсуждается, как вести предприятие, в успехе которого все одинаково заинтересованы и в делах которого все более или менее хорошо осведомлены. Большинство членов парламента фактически назначалось крупными землевладельцами, а часто места и покупались. И тем не менее суд Истории показал, что этот парламент в какой-то мере получил поддержку народа. Точно так же, как в 1912 году русский народ, по-видимому, единодушно поддержал самодержавную власть, а американский народ во вьетнамской войне, потребовавшей от него сравнительно небольших жертв, отказался поддерживать правительство, выбранное по всем канонам западной демократии. И как оценить, кто в большей мере выразил волю американского народа: партийная машина, выдвинувшая президентов Кеннеди, Джонсона и Никсона, которые вели вьетнамскую войну, или левые круги, опирающиеся на средства массовой информации, которые добились отставки президента и капитуляции в этой войне?
Здесь возникает очень глубокая проблема. Поиски лучшего пути для выявления воли народа молчаливо предполагают, что такое понятие, как «воля народа», существует и всеми одинаково толкуется. А именно это предположение, которое почти не обсуждается, требует тщательного анализа. Говоря современным научным жаргоном, народ — это «большая система». Но далеко не всякая большая система обладает свойством, которое можно было бы назвать «волей». Например, заведомо им не обладает сколь угодно сложная вычислительная машина; совершенно не ясно, можно ли его приписать живой природе в целом или отдельному виду или биоценозу — и только в отношении индивидуального человека или высших животных наличие воли не вызывает у нас сомнения. В реальной жизни народ проявляет себя не путем формулирования своей воли, а восстаниями или подъемом хозяйственной активности, ростом или падением рождаемости, взлетом культуры или распространением алкоголизма и наркомании, стойкостью и жертвенностью на войне или легкой капитуляцией. Именно бесчисленная совокупность таких признаков и показывает, здоров ли народный организм. Выработать наиболее органичную для данного народа и в данный момент его истории форму государственного устройства — это, конечно, необходимое условие здорового существования народа. Но далеко не единственное и зачастую не самое важное.
Что касается демократии западного типа, которую столь настойчиво предлагают разбираемые авторы в качестве универсального решения всех общественных проблем, то в ее современном состоянии она вызывает ряд сомнений, которые надо было бы тщательно обсудить, прежде чем рекомендовать ее безоговорочно в качестве единственного решения наших проблем. Назовем некоторые из них.
1. Этот строй, по-видимому, не является таким уж естественным. Переход к нему обычно был связан с мучительным и кровавым катаклизмом: очевидно, необходимо какое-то насилие над естественным историческим процессом. Такова была гражданская война в Англии. Во Франции гражданская война и террор были только началом. Почти столетие после этого страну трясло как в лихорадке: наполеоновские войны, революции, Вторая империя, Коммуна. У нас попытка введения этого строя в феврале 1917 года не оказалась успешной. В Германии такая попытка, осуществленная в Веймарской республике, в качестве реакция привела к победе национал-социализма. (Такой адепт демократии, как Черчилль, в своих мемуарах высказывает мнение, что судьба Германии была бы иной, если бы в 1918 году была сохранена монархия.)
Можно ли сейчас идти на риск еще одного подобного катаклизма в нашей стране? Есть ли шанс, что она его переживет? А в то же время наши авторы предлагают этот путь с легкостью, которая вызывает подозрение, что такие опасения их совершенно не заботят.
2. Основоположники западной либеральной мысли (например, Монтескье и авторы американской конституции) исходили из концепции ограниченной власти. Эта концепция своими корнями уходит в религиозное средневековое мировоззрение. В эпоху абсолютизма было развито учение о неограниченной власти — сначала о власти неограниченного монарха, а потом о неограниченном народовластии (ср. мысли Гоббса, Спинозы и Руссо, цитированные в предыдущем параграфе). Ограничения власти пытались добиться на основе принципа разделения властей: когда, например, законодательство неподвластно конституционному монарху или судебная власть — воле народа. Но чтобы такая система функционировала, необходима сила, ограничивающая все эти власти, а для этого в обществе должны существовать часто незаписанные и даже неосознанные нормы поведения, традиции, моральные и религиозные принципы, которые в шкале ценностей занимают более высокое место, чем авторитет любой власти, так что противоречащие им действия власти воспринимаются как незаконные. Это и есть единственный надежный путь ограничения власти в ее принципе. Отсутствие таких ценностей, стоящих выше авторитета власти, автоматически порождает общество тоталитарного типа. Именно поэтому основанные на неограниченном народовластии государства так легко порождают тоталитаризм: в Германии Веймарская республика или во Франции власть Учредительного собрания в 1789-1791 гг. Эта закономерность была замечена очень давно. Платон писал, что демократия вырождается в тиранию. Как он, так и Аристотель полагали, что неограниченное народовластие вообще нельзя считать формой государственного строя. Эдмунд Берк, наблюдавший начальный этап французской революции, писал, что неограниченная демократия столь же деспотична, как и неограниченная монархия. Современные же западные демократии целиком основываются на принципе неограниченного народовластия: любое решение, принятое большинством населения, — законно. (Этот дух уловили и разбираемые нами авторы: например, во введении к сборнику «Демократические альтернативы» прокламируется «демократия в правовой области», то есть подчинение права решению большинства.) В этом многие либеральные критики современной демократии видят признак ее упадка, неудачу предпринятой 200 лет тому назад попытки построить свободное общество на принципах народовластия. Сейчас, по их оценке, в западном обществе свободы существуют в силу инерции, а не как следствие принципов, на которых это общество построено.
3. Авторы рекомендуют демократию западного типа в качестве альтернативы однопартийному коммунистическому государству. Но способна ли она быть такой альтернативой? Ведь не по волшебству же будет один уклад заменен другим, очевидно, предполагается какая-то конкуренция. А способен ли демократический строй в современной его форме на такую конкуренцию? Все больше западная демократия уступает и уступает своему антагонисту. Если часть человечества, населяющая страны с однопартийной коммунистической государственной системой, составляла 7,5 процента в 1920 году и 8,5 процента в 1940 году, то в 1960-м она составила более 45 процентов, а сейчас составляет не меньше половины. И ведь процесс шел только в одном направлении! Давно прошло время, когда западные демократии были динамичной силой, когда число стран, следовавших по этому пути, росло, да и другим они навязывали свои принципы. Теперь — все наоборот! Из вновь возникающих государств почти ни одно не избрало государственный строй западного типа. А в самих западных демократиях все растет число противников их государственной системы. Сторонники же ее обычно прибегают к тому аргументу, что как она ни плоха, остальные — еще хуже. Такой аргумент вряд ли может вдохновить кого-либо на защиту этого строя. 200 лет назад так не говорили! Если же привлечь к сравнению античную демократию, то мы увидим, что она — недолговечная форма. 200 лет — это предельный срок ее жизни. Но как раз столько и существует многопартийная демократия в Западной Европе и США. По всем признакам многопартийная западная система — уходящий общественный строй. Ее роль в Истории можно оценить очень высоко: она принесла с собою гарантию внутреннего мира, защиту от правительственного террора (но не от «красных бригад»), рост материального благосостояния (и угрозу экологического кризиса). Но вернуть к ней все человечество так же безнадежно, как мечтать о возврате к Православному царству или Киевской Руси. История явно перерабатывает этот строй во что-то новое. Можно попытаться повлиять на то, во что и какими путями он будет перерабатываться, но повернуть этот процесс вспять — безнадежно.
А между тем есть ли у самих-то разбираемых нами авторов определенное представление о той «западной демократии», которую нам предлагают взять или отклонить в готовом виде, не разрешая обсуждать возможные ее варианты и альтернативы? Из их произведений как будто следует, что у них это представление весьма расплывчато. Часто кажется, что они имеют в виду классическую форму многопартийной демократии, вроде существующей сейчас в США. (Например, Шрагин и Янов.) Но вот, например, Краснов-Левитин (9) желает ввести «полное имущественное равенство», а Л. Плющ (10) утверждает, что государственное планирование должно сохраниться вплоть до достижения коммунизма: но ведь таких целей современная западная демократия себе отнюдь не ставит! Более того, Плющ пишет:
«Я не понимаю Вас, если Вы не сочувствуете террористам, уничтожающим палачей своего народа, индивидуальный террор аморален, если он направлен против невинных людей».
Нельзя же предположить у автора такой степени интеллектуальной недоразвитости, чтобы он не задался вопросом: КТО будет разделять на «невинных» и «виновных»? До сих пор террористы никогда не прибегали к третейскому суду, а вершили его сами. Вероятно, баскские террористы (пример которых с сочувствием приводит Плющ), стреляя в полицейского, считают, что он виновен если не лично, то как представитель виновного государства. Но ведь и любой классовый или расовый террор основывается на таких взглядах. Очевидно, здесь мы имеем, правда еще робкую, апологию политического террора, а тогда как это связать с идеалами западной демократии? Да и большинство авторов сборника «Демократические альтернативы» высказывают свою приверженность социализму, и заканчивает сборник документ «Российские демократические социалисты за рубежом». Перед нами, очевидно, какие-то другие демократы: социалистические. Но это уже не современная западная демократия, в некая АЛЬТЕРНАТИВА ей, то есть как раз то, против чего так страстно борется Янов. Как же тогда понять его участие в этом сборнике? Если он считает таким решающим аргументом, что «никакой особой русской альтернативы демократии в истории до сих пор не было известно», то не должен ли он был прежде всего обратиться с этим аргументом к своим единомышленникам и соавторам по сборнику, ибо ведь уж синтез-то демократии западного типа с социализмом (например, с «полным имущественным равенством») в истории безусловно до сих пор не был известен?
Так что, по-видимому, не тяготение к демократии, понимаемой ими весьма неоднозначно, объединяет этих авторов. А действительно общее у всех у них — раздражение, возникающее при мысли, что Россия может ИСКАТЬ какой-то СВОЙ путь в истории, стремление всеми средствами воспрепятствовать тому, что народ пойдет по пути, который он сам выработает и выберет (конечно, не при помощи тайного голосования, а через свой исторический опыт). Это мечта о превращении России в механизм, робота, лишенного всех элементов жизни (исторических традиций, каких-либо целей в будущем) и управляемого изготовленной за тридевять земель и вложенной в него программой... Демократия же играет роль такой «программы», «управляющего устройства», никак органически со страной не связанного. Так что если сделать фантастическое предположение, что авторы обратились бы со своими идеями к американцам, то от них они должны были бы требовать безоговорочного принятия абсолютной монархии.
Та же схема, то же представление о призрачности нашей жизни, являющейся лишь бледным отражением реальной, западной жизни, принимает уже несколько гротескный характер в статье Померанца в сборнике «Самосознание». Трактуя развитие культуры ВСЕХ стран мира, кроме Англии, Голландии, Скандинавии и Франции, лишь как СКОЛОК с культуры этих последних, автор подчеркивает, какие искажения, выпадения целых этапов и слияние нескольких в один при этом происходят. Но не пытается обсудить свою аксиому. А ведь если бы он взял за аксиому, что европейская поэзия — искаженное копирование персидской, то, вероятно, должен был бы прибегнуть к еще более остроумным конструкциям, чтобы объяснить, почему Фирдоуси, Омар Хайям и Хафиз так искаженно отражаются в виде Данте, Гете и Пушкина. (11)
В несколько упрощенной, но зато очень яркой форме все эти вопросы — и планы для будущего России, и их национальный аспект — предстают в теории, которую выдвинул Янов и изложил в ряде статей и в двух книгах. В классическом духе «анализа расстановки классовых сил» он делит наше общество на два слоя — «истеблишмент» и «диссидентов». Каждый из них порождает как «левое», так и «правое» течение. Все свои надежды автор возлагает на «левых». «Истеблишментарная левая» (термин автора!) состоит из «партийной аристократии», или «элиты», и «космополитических менеджеров». Она нуждается в реконструкции и «модернизации их архаической идеологии», а для этого — в союзе с «самыми блестящими умами России, которые сейчас концентрируются в диссидентском движении», то есть с «диссидентской левой». Для этого необходимо преодолеть «эгалитарный и моральный максимализм интеллигенции» и «высокомерную нетерпимость интеллектуально и этически ущербного нового класса». Но — и тут автор подходит к центральному пункту своей концепции — ЭТОГО ОНИ СДЕЛАТЬ САМИ НЕ В СОСТОЯНИИ.
«Однако это противоречие зашло так далеко, что его разрешение невозможно без арбитра, авторитет которого признан обеими сторонами. Западное интеллектуальное общество может служить таким арбитром. Оно может выработать точную и детальную программу, чтобы примирить все позитивные социально-политические силы СССР, — программу, которая их объединит для нового шага вперед...»
Вот это и есть секрет Янова, его основная концепция. И чтобы выразить ее понятнее, автор предлагает в качестве модели — ОККУПАЦИЮ:
«Это предприятие грандиозной, можно сказать, исторической сложности. Однако оно по существу аналогично тому, с которым столкнулся «мозговой трест» генерала Макартура в конце второй мировой войны. (12)
Было ли правдоподобно, что автократическая Япония может быть преобразована из опасного потенциального врага в дружелюбного партнера по бизнесу без фундаментальной реорганизации ее внутренней структуры? Тот же принцип приложим к России...»
Тот слой, на который это «грандиозное предприятие» будет опираться внутри страны, Янов тоже характеризует очень точно, приводя в качестве примера — героя одной сатирической повести. Речь идет о паразите, не сохранившем почти никаких человеческих черт (кроме чисто внешних), вся деятельность которого направлена на то, чтобы реальная жизнь нигде не пробивалась через преграду бюрократизма. Настоящая жизнь для него — это поездки на Запад и покупки, которые он оттуда привозит. Его мечта — привезти из Америки какой-то необычайный «стереофонический унитаз». Предположим, что он хочет стереофонический унитаз, — рассуждает Янов, — правдоподобно ли, что он хочет мировой войны?»
Этой картине не откажешь в смелости: духовная (пока) оккупация «западным интеллектуальным сообществом», которое становится нашим арбитром и учителем, опираясь внутри страны на слой «космополитических менеджеров», снабжаемых за это в изобилии стереофоническими унитазами! Ее можно принять как лаконичное и образное резюме идеологии рассматриваемого нами течения.

4. МАЛЫЙ НАРОД

Взгляды, рассмотренные в двух предыдущих параграфах, сливаются в единую систему. Более того, в основе их лежит целая философия истории — особый взгляд на характер исторического процесса. Речь идет о том, является ли история органическим процессом, сходным с ростом живого организма или биологической эволюцией, или же она сознательно конструируется людьми, подобно некоторому механизму. Иначе говоря, вопрос о том, как воспринимать общество — организмом или механизмом, живым или мертвым.
Согласно первой точке зрения, человеческое общество сложилось в результате эволюции «норм поведения» (в самом широком смысле: технологических, социальных, культурных, моральных, религиозных). Эти «нормы поведения», как правило, никем сознательно не изобретались, но возникли как следствие очень сложного процесса, в котором каждый новый шаг совершается на основе всей предшествующей истории. Будущее рождается прошлым, Историей, совсем не по нашим замыслам. Так же, как новый орган животного возникал не потому, что животное предварительно поняло его полезность, так и новый социальный институт чаще всего не создавался сознательно, для достижения определенной цели.
Вторая точка зрения утверждает, что общество строится людьми логически, из соображений целесообразности, на основании заранее принятого решения. Здесь вполне можно, а часто и нужно, игнорировать исторические традиции, народный характер, выработанную веками систему ценностей. (Типично высказывание Вольтера: «Хотите иметь хорошие законы? Сожгите свои и напишите новые».) Зато решающую роль играют те, кто обладает нужными познаниями и навыком: это истинные творцы Истории. Они и должны сначала вырабатывать планы, а потом подгонять неподатливую жизнь под эти планы. Весь народ оказывается лишь материалом в их руках. Как плотник из дерева или инженер из железобетона, возводят они из этого материала новую конструкцию, схему которой предварительно разрабатывают. Очевидно, что при таком взгляде между «материалом» и «творцом» лежит пропасть, «творцы» не могут воспринимать «материал» как таких же людей (это и помешало бы его обработке), но вполне способны испытывать к нему антипатию и раздражение, если он отказывается правильно понимать свою роль. Выбор той или другой из этих концепций формирует людей двух разных психологических типов. Приняв первую точку зрения, человек чувствует себя помощником и сотрудником далеко превосходящих его сил. Приняв вторую — независимым творцом истории, демиургом, маленьким богом, а в конце концов — насильником. Вот на этом-то пути и возникает общество, лишенное свободы, какими бы демократическими атрибутами такая идеология ни обставлялась.
Взгляды, которые мы рассмотрели в двух предшествующих параграфах, представляют собой последовательное применение второй точки зрения (общество как механизм) к истории нашей страны. Вспомним, сколько сил потрачено, чтобы очернить историю и весь облик нашего народа. Видно, какое раздражение у авторов вызывает опасение, что наше будущее будет опираться на исторические традиции этой страны. Чуть ли не с пеной у рта доказывают они нам, что демократия западного типа абсолютно чужда духу и истории нашего народа — и столь же темпераментно настаивают, чтобы мы приняли именно эту государственную форму. Проект духовной оккупации «западным интеллектуальным сообществом», разработанной Яновым, так и воплощается зрительно в образ России — машины, на сиденье которой весело вскакивает ловкий водитель, включает зажигание — и машина помчалась. Типично и то, что для нашего будущего предлагается выбор только из двух возможностей: «демократия западного типа» и «тоталитаризм». Ни рост организма, ни поведение всего живого никогда не основывается на выборе между двумя возможностями, но всегда среди бесконечного числа непрерывно друг в друга переходящих вариантов. Зато элемент вычислительной машины должен быть сконструирован именно так, чтобы он мог находиться лишь в двух состояниях: включенном и выключенном.
И необходимый вывод из этой концепции: выделение «творческой элиты» и взгляд на весь народ как на материал для ее творчества очень ярко отразился у наших авторов. Приведем несколько примеров того, как они характеризуют отношение своего круга к остальному населению. При этом мы встретимся с такой трудностью — эти авторы характеризуют тот круг, с которым они себя явно отождествляют, различными терминами: интеллигенция (чаще), диссиденты (реже), элита, «избранный народ»... Я предлагаю временно совершенно игнорировать эту терминологию, а исходить из того, что мы имеем пока нам не известный слой, некоторые черты которого хотим восстановить. К вопросу же о том, в каком отношении этот слой находится к интеллигенции, диссидентам и т. д., мы вернемся позднее, когда представим его себе конкретнее.
Итак, вот как понимает ситуацию «Горский»:
«...Старое противоречие между «беспочвенной интеллигенцией» и народом предстает сегодня как противоречие между творческой элитой и оболваненными и развращенными массами, агрессивными по отношению к свободе и высшим культурным ценностям».
Причем в то же время:
«Необходимо отметить также, что новая оппозиционная интеллигенция, при всем ее отрыве от народных масс, представляет тем не менее именно породившие ее массы, является как бы органом их самосознания».
Точка зрения Шрагина такова:
«Помимо тонкого слоя европейски образованной и демократически настроенной интеллигенции, корни диссидентского движения натолкнулись на толщу вечной мерзлоты».
И более того:
«Интеллигент в России — это зрячий среди слепых, ответственный среди безответственных, вменяемый среди невменяемых».
Итак, «европейски образованная и демократически настроенная интеллигенция» созрела для того, чтобы большинство народа объявить НЕВМЕНЯЕМЫМ! А где же место невменяемому, как не в психушке?
Наконец взгляд Померанца:
«Религия перестала быть приметой народа. Она стала приметой элиты». «Любовь к народу гораздо опаснее (чем любовь к животным): никакого порога, мешающего стать на четвереньки, здесь нет». «Новое что-то заменит народ». «Здесь... складывается хребет нового народа». «Масса может заново кристаллизоваться в нечто народоподобное только вокруг новой интеллигенции».
Концепция элиты, «избранного народа» для автора является необсуждаемым догматом, обсуждается только — где элиту найти:
«Рассчитываю на интеллигенцию вовсе не потому, что она хороша... Умственное развитие само по себе только увеличивает способность ко злу... Мой избранный народ плох, я это знаю... но остальные еще хуже».
На этом пути наши авторы неизбежно должны встретиться с очевидной логической трудностью, так что с нетерпением ожидаешь, когда же они на нее натолкнутся. Ведь если русское сознание так проникнуто раболепием, обожанием жестокой власти, мечтой о хозяине, если правовые традиции нам абсолютно чужды, то как же такому народу привить демократический строй демократическими методами, да еще в ближайшем будущем? Но оказывается, что для авторов здесь и затруднения нет. Просто тогда русских надо сделать демократичными, хотя бы и недемократическими методами. (Руссо называет это: заставить быть свободными.) Как пишет Шрагин:
«При деспотиях не большинство решает. Конечно, это противоречит идеалам демократии. Но и наилучший из идеалов вырождается в утопию, когда он тесен для вмещения реальности».
И это заявление, столь поразительное своей откровенностью, не вызвало, кажется, никакой реакции в эмигрантской прессе, так подчеркивающей в других случаях свою демократичность!
Перед нами какой-то слой, очень ярко сознающий свое единство, особенно рельефно подчеркнутое резким противопоставлением себя всему остальному народу. Типичным для него является мышление антитезами:
творческая элита — оболваненная и развращенная масса
избранный народ — мещанство
европейски образованная и демократически настроенная
интеллигенция — вечная мерзлота
вменяемые — невменяемые
племя гигантов — человеческий свинарник
(последнее — из самиздатской статьи Семена Телегина «Как быть?»). Слой этот объединен сознанием своей элитарности, уверенностью в своем праве и способности определять судьбы страны. По-видимому, в существовании такого социального слоя и находится ключ к пониманию той идеологии, которую мы рассматриваем.
Этот социальный феномен стал бы, вероятно, понятнее, если бы его можно было включить в более широкие исторические рамки. И действительно, по крайней мере в одной исторической ситуации подобное явление было подробно и ярко описано — в эпоху Великой французской революции.
Один из самых интересных исследователей французской революции (как по свежести его идей, так и по его удивительной эрудиции) Огюстен Кошен в своих работах обратил особое внимание на некий социальный, или духовный, слой, который он назвал «Малым Народом». По его мнению, решающую роль во французской революции играл круг людей, сложившийся в философских обществах и академиях, масонских ложах, клубах и секциях. Специфика этого круга заключалась в том, что он жил в своем собственном интеллектуальном и духовном мире: «Малый Народ» среди «Большого Народа». Можно было бы сказать — антинарод среди народа, так как мировоззрение первого строилось по принципу обращения мировоззрения второго. Именно здесь вырабатывался необходимый для переворота тип человека, которому было враждебно и отвратительно то, что составляло корни нации, ее духовный костяк: католическая вера, дворянская честь, верность королю, гордость своей историей, привязанность к особенностям и привилегиям родной провинции, своего сословия или гильдии. Общества, объединявшие представителей «Малого Народа», создавали для своих членов как бы искусственный мир, в котором полностью протекала их жизнь. Если в обычном мире все проверяется опытом (например, историческим), то здесь решает общее мнение. Реально то, что считают другие, истинно то, что они говорят, хорошо то, что они одобряют. Обычный порядок обращается: доктрина становится причиной, а не следствием жизни.
Механизм образования «Малого Народа» — это то, что тогда называли «освобождением от мертвого груза», от людей, слишком подчиненных законам «Старого мира»: людей чести, дела, веры. Для этого в обществах непрерывно производят «очищения» (соответствующие «чисткам» нашей эпохи). В результате создается все более чистый «Малый Народ», движущийся к «свободе» в смысле все большего освобождения от представлений «Большого Народа»: от таких предрассудков, как религиозные или монархические чувства, которые можно понять только опытом духовного общения с ним. Этот процесс Кошен иллюстрирует красивым примером — образом «дикаря», столь распространенным в литературе эпохи Просвещения: «персидский принц» Монтескье, «гурон» Вольтера, «таитянин» Дидро и т. д. Обычно это человек, обладающий всеми материальными аксессуарами и формальными знаниями, предоставляемыми цивилизацией, но абсолютно лишенный понимания духа, который все это оживляет, поэтому все в жизни его шокирует, кажется глупым и нелогичным. По мнению Кошена, этот образ — не выдумка, он взят из жизни, но водились эти «дикари» не в лесах Огайо, а в философских академиях и масонских ложах; это образ того человека, которого они хотели создать, парадоксальное существо, для которого средой его обитания является пустота, так же, как для других — реальный мир. Он видит все и не понимает ничего, и именно по глубине непонимания и измерялись способности среди этих «дикарей».
Представителя «Малого Народа», если он прошел весь путь воспитания, ожидает поистине чудесное существование: все трудности, противоречия реальной жизни для него исчезают, он как бы освобождается от цепей жизни, все представляется ему простым и понятным. Но это имеет свою обратную сторону: он уже не может жить вне «Малого Народа», в мире «Большого Народа» он задыхается, как рыба, вытащенная из воды. Так «Большой Народ» становится угрозой существованию «Малого Народа», и начинается их борьба: лилипуты пытаются связать Гулливера. Эта борьба, по мнению Кошена, занимает годы, предшествовавшие французской революции, и революционный период. Годы революции (1789-1794) — это пятилетие власти «Малого Народа» над «большим Народом». Только себя «Малый Народ» называл народом, только свои права формулировал в «Декларациях». Этим объясняется парадоксальная ситуация, когда «победивший народ» оказался в меньшинстве, а «враги народа» — в большинстве. (Это утверждение постоянно было на языке у революционных деятелей.)
Мы сталкиваемся с мировоззрением, удивительно близким тому, которое было предметом нашего анализа в этой работе. Сюда относится взгляд на собственную историю как на сплошную дикость, грубость, неудачу — все эти «Генриады» и «Орлеанские девственницы». И стремление порвать все свои связи, даже внешние, связующие с исторической традицией: переименование городов, изменение календаря... И убеждение в том, что все разумное следует заимствовать извне, тогда — из Англии; им проникнуты, например, «Философские письма» Вольтера (называемые иногда «Письмами из Англии»). И в частности копирование чужой политической системы — английского парламентаризма.
Мне кажется, что эта замечательная концепция применима не только к эпохе французской революции, она проливает свет на гораздо более широкий круг исторических явлений. По-видимому, в каждый кризисный, переломный период жизни народа возникает такой же «Малый Народ», все жизненные установки которого ПРОТИВОПОЛОЖНЫ мировоззрению остального народа. Для которого все то, что органически выросло в течение веков, все корни духовной жизни нации, ее религия, традиционное государственное устройство, нравственные принципы, уклад жизни — все это враждебно, представляется смешными и грязными предрассудками, требующими бескомпромиссного искоренения. Будучи отрезанным начисто от духовной связи с народом, он смотрит на него лишь как на материал, а на его обработку — как чисто ТЕХНИЧЕСКУЮ проблему, так что решение ее не ограничено никакими нравственными нормами, состраданием или жалостью. Это мировоззрение, как замечает Кошен, ярко выражено в фундаментальном символе масонского движения, игравшего такую роль в подготовке французской революции в образе построения Храма, где отдельные люди выступают в роли камней, механически прикладываемых друг к другу по чертежам «архитекторов».
Сейчас мы приведем несколько примеров, чтобы подтвердить нашу догадку, что здесь мы действительно имеем дело с общеисторическим явлением.
1. Обращаясь к эпохе, предшествующей той, которую изучал Кошен, мы сталкиваемся с КАЛЬВИНИЗМОМ, оказавшим в форме движения гугенотов во Франции и пуритан в Англии такое влияние на жизнь Европы ХVI-ХVII веков. В его идеологии, особенно у пуритан, мы легко узнаем знакомые черты «Малого Народа». Учение Кальвина утверждало, что еще до сотворения мира Бог предопределил одних людей к спасению, других — к вечной погибели. Никакими своими делами человек не может повлиять на это уже принятое решение. Избраны лишь немногие: крошечная группа «святых» в греховном, страждущем и обреченном на вечные муки человечестве. Но и «святым» недоступна никакая связь с Богом, «ибо конечное никогда не может соприкоснуться с бесконечным». Их избранность проявляется лишь в том, что они становятся орудием Бога, и тем вернее их избранничество, чем эффективнее они действуют в сфере их мирской активности, откинув попытки понимания смысла этой деятельности.
Это поразительное учение, собственно новая религия, создавало у «святых» ощущение полной изолированности, противопоставленности остальному человечеству. Центральным их переживанием было чувство избранности, они даже в молитве благодарили Бога, что они не такие, как «остальная масса». В их мировоззрении колоссальную роль играла идея эмиграции. Отчасти из-за того, что началу движения пуритан положила группа протестантов, бежавших от преследования в период католической реакции при Марии Тюдор: в состоянии полной изоляции, оторванности от родины они, под влиянием учения Кальвина, заложили основы теологии и психологии пуританизма. Но отчасти и потому, что, даже и вернувшись в Англию, они по своим взглядам оставались эмигрантами, чужаками. Излюбленным образом их литературы был странник, беглец, пилигрим.
Узкие общины «святых» постоянно подвергались очищениям, отлучениям от общения, охватывавшим иногда большинство общин. И «обреченные», согласно взглядам пуритан, должны были быть подвергнуты дисциплине их церкви, причем здесь вполне было допустимо принуждение. Пропасть между «святыми» и «обреченными» не оставляла места для милосердия или помощи грешнику — оставалась только ненависть к греху и его носителю. Особым предметом обличений и ненависти пуританской литературы были крестьяне, потерявшие землю и толпами отправлявшиеся в города в поисках работы, а часто превращающиеся в бродяг. Пуритане требовали все более и более строгих законов: превозносили порку, клеймение раскаленным железом. А главное — требовали защиты «праведных» от соприкосновения с нищими бродягами. Именно из духа пуританизма в ХVIII веке возникла страшная система «работных домов», в которых бедняки находились почти на положении каторжников.
Литература пуритан стремилась оторвать «святых» от исторических традиций (которые были традициями «людей мира»), для «святых» не имели силы все установленные обычаи, законы, национальные, династические или сословные привязанности. Это была в самом своем принципе нигилистическая идеология. И действительно, пуритане и призывали к полной переделке мира, всех существующих «законов, обычаев, статусов, ордонансов и конституций». Причем к переделке по известному им заранее плану, Призыв «строить на новом основании» подкреплялся у них знакомым уже нам образом «построения Храма», на этот раз — восстановления Иерусалимского Храма после возврата евреев из пленения.
Как утверждает Макс Вебер, реальная роль кальвинизма в экономической жизни заключалась в том, чтобы разрушить традиционную систему хозяйства. В английской революции его решающая роль состояла в том, что, опираясь на пуритан и еще более крайние секты, новому слою богачей удалось опрокинуть традиционную монархию, пользовавшуюся до того поддержкой большинства народа.
2. В эпоху, следующую за французской революцией, можно наблюдать очень похожее явление. Так, и 30-е и 40-е годы ХIХ века в Германии вся духовная жизнь находилась под влиянием философского и политического радикализма: «Молодая Германия» и «левое гегельянство». Его целью было разрушение (как тогда говорили — «беспощадная критика» или «революционирование» всех основ тогдашней немецкой жизни: христианства, философии, государства, общества. Все немецкое переименовывалось в «тевтонское» или «пруссаческое» и становилось объектом поношений и насмешек. Мы встречаем знакомые читателю утверждения, что немцы лишены чувства собственного достоинства, что им свойственна ненависть ко всему чужому, что их история — цель подлостей, что их вообще трудно считать людьми. После Гете, Шиллера, немецкого романтизма Руге писал: «Мы, немцы, так глубоко отстали, что нам еще надо создавать человеческую литературу».
Немецкий патриотизм отождествлялся с реакционностью, наоборот, преклонялись перед всем западным, особенно французским. Был в ходу термин «профранцузский антипатриотизм». Высказывались надежды, что французы опять оккупируют Германию и принесут ей свободу. Модной была эмиграция во Францию, в Париже жило 85000 немцев. Типичным представителем этого направления был Гейне. Предметом его постоянных злобных, часто грязных и от этого уже и не остроумных нападок было, во-первых, христианство. Например, такой художественный образ: «Некоторые духовные насекомые испускают вонь, если их раздавить. Таково христианство: этот духовный клоп был раздавлен 1800 лет назад (распятие Христа?), а до сих пор отравляет воздух нам, бедным евреям». А во-вторых, немецкий характер, культура, история: так, в конце поэмы «Германия — Зимняя сказка» он сравнивает будущее Германии со зловонием, исходящим из ночного горшка. И не потому, что он просто был такой желчный, скептический человек: Наполеона он обожал до идолопоклонства, перед всем французским преклонялся и даже называл себя «вождем французской партии в Германии».
3. В России второй половины ХIХ века те же черты очень отчетливо видны в либеральном и нигилистическом течении. Известный публицист-шестидесятник В. Зайцев писал о русских: «Оставьте всякую надежду, рабство в крови их». Тому же Зайцеву принадлежит мысль:
«...Они хотят быть демократами, да и только, а там им все равно, что на смену аристократии и буржуазии есть только звери в человеческом образе... Народ груб, туп и вследствие этого пассивен... Поэтому благоразумие требует, не смущаясь величественным пьедесталом, на который демократы возвели народ, действовать энергически против него».
Как видим, мысль Шрагина, что при деспотиях решать должно меньшинство, а «принципы демократии тесны для вмещения реальности», была высказана уже тогда. Более того, Достоевский рассказывает:
«Этого народ не позволит», — сказал по одному поводу, года два назад, один собеседник одному ярому западнику. «Так уничтожить народ!» — ответил западник спокойно и величаво».
Замечательно презрительное отношение к своей культуре, такое же, как у немецких радикалов 30-х годов, сочетающиеся с преклонением перед культурой западной и особенно немецкой. Так, Чернышевский и Зайцев объявили Пушкина, Лермонтова и Гоголя бездарными писателями без собственных мыслей, а Ткачев присоединил к этому списку и Толстого. Салтыков-Щедрин, высмеивая «Могучую кучку», изобразил какого-то самородка (Мусоргского?), тыкающего пальцами в клавиши наугад, а под конец садящегося всем задом на клавиатуру. И это не исключительные примеры: таков был общий стиль.
В «Дневнике писателя «Достоевский все время полемизирует с какой-то очень определенной, четкой идеологией. И когда его читаешь, то кажется, что он имеет в виду именно ту литературу, которую мы в этой работе разбираем: так все совпадает. Тут есть и утверждение о рабской душе русского мужика, о том, что он любит розгу, что «история народа нашего есть абсурд» и как следствие — «надобно, чтобы такой народ, как наш, не имел истории, а то, что имел под видом истории, должно быть с отвращением забыто им, все целиком». И цель — добиться того, что народ «застыдится своего прошлого и проклянет его. Кто проклянет свое прежнее, тот уже наш, — вот наша формула!». И принцип — что, кроме европейской правды», «другой нет и не может быть». И даже утверждение, что «в сущности, и народа-то нет, а есть и пребывает по-прежнему все та же косная масса», — как будто Достоевский заглянул в сочинения Померанца. И наконец, эмиграция, причина которой, согласно этой идеологии, в том, что «виноваты все те же наши русские порядки, наша неуклюжая Россия, в которой порядочному человеку до сих пор еще ничего сделать нельзя». Как современны мысли самого Достоевского!
«Неужели и тут не дадут и не позволят русскому организму развиться национальной, своей органической силой, в непременно безлично, лакейски подражая Европе? Да куда же девать тогда русский-то организм? Понимают ли эти господа, что такое организм?»
Страшное предположение он высказывает: что отрыв, «отщепенство» от своей страны приводит к ненависти, что эти люди ненавидят Россию, «так сказать, натурально, физически: за климат, за поля, за леса, за порядки, за освобождение мужика, за русскую историю, одним словом, за все, за все ненавидят».
Тихомиров, прошедший путь террориста вплоть до одного из руководителей «Народной воли», а потом отошедший от этого течения, рисует в своих позднейших работах очень похожую картину. По его словам, мировоззрение тех кружков молодежи, из которых вышли террористы, имело своею основой разрыв с прошлой культурой. Прокламировалось ниспровержение всех авторитетов и следование только «своему разуму», что привело, наоборот, к господству авторитетов самых низких и примитивных. Значение материализма и антинационализма поднялось до религиозного уровня, и эпитет «отщепенец» был похвальбой. Идеи этих кружков были столь ограниченны, что появились молодые люди, утверждавшие, что вообще ничего не надо читать — их прозвали «троглодитами». И действительно, они могли заимствовать в предлагавшейся им литературе только подтверждение уже заранее известных им идей. В результате развивалась душевная пустота, тоска. Было много случаев самоубийств, «чувствовали, что стоят перед тьмой». Готовы были броситься куда угодно и — бросились в террор.
«От них не жди никаких уступок ни здравому смыслу, ни человеческому чувству, ни истории. Это было возмущение против действительной жизни во имя абсолютного идеала. Успокоиться ему нельзя, потому что если его идеал невозможен, то, стало быть, ничего на свете нет, из-за чего стоило бы жить. Он скорее истребит «все зло», т. е. весь свет, все изобличающее его химеру, чем уступит».
Такое повторение на протяжении 400 лет и в разных странах Европы столь четкого комплекса идей не может быть случайным очевидно, мы имеем дело с каким-то очень определенным социальным явлением, возникающим всегда в устойчивой стандартной форме. Можно надеяться, что это наблюдение поможет нам разобраться в той современной проблеме, которой посвящена настоящая работа.
Последние века очень сузили диапазон тех концепций, которыми мы способны пользоваться при обсуждении исторических и социальных вопросов. Мы легко признаем роль в жизни общества экономических факторов или политических интересов, не можем не признать (хотя и с некоторым недоумением) роли межнациональных отношений, соглашаемся, на худой конец, не игнорировать роль религии — но в основном как политического фактора, например, когда религиозная рознь проявляется в гражданских войнах. На самом же деле, по-видимому, в истории действуют гораздо более мощные силы духовного характера — но мы их не способны и обсуждать, их не ухватывает наш «научный» язык. А именно от них зависит — привлекательна ли жизнь людям, может ли человек найти свое место в ней, именно они дают людям силы (или лишают их). Из взаимодействия таких духовных факторов и рождается, в частности, это загадочное явление: «Малый Народ».

5. СОВРЕМЕННЫЙ ВАРИАНТ «МАЛОГО НАРОДА»

Какие есть основания считать, что этот же феномен «Малого Народа» проявляется в нашей стране? Прежде всего, конечно, та литература, которую мы разбираем. В ней представлен весь стандартный комплекс представлений «Малого Народа»: вера в то, что будущее народа можно, как механизм, свободно конструировать и перестраивать; в связи с этим — презрительное отношение к истории «Большого Народа», вплоть до утверждения, что ее вообще не было; требование заимствовать в будущем основные формы жизни со стороны, а со своей исторической традицией порвать; разделение народа на «элиту» и «инертную массу» и твердая вера в право первой использовать вторую как материал для исторического творчества; наконец, прямое отвращение к представителям «Большого Народа», их психологическому складу. И эти черты выражены в современном нам «Малом Народе» не менее ярко, чем в его предшествующих вариантах. Например, нигде раньше не встречался такой яркий символ господства «Малого Народа» над «Большим Народом», как модель оккупации, предложенная Яновым. А тонкий образ Померанца: «... место интеллигенции всегда на полдороге... Духовно все современные интеллигенты принадлежат диаспоре. Мы всюду не совсем чужие. Мы всюду не совсем свои», прекрасно передает мироощущение «людей без корней», составляющих «Малый Народ».
Часто изречения из литературы современного «Малого Народа» настолько совпадают с мыслями их предшественников, что кажется, будто одни других цитируют. Особенно это поражает при сопоставлении современного «Малого Народа» с его предшественником 100-120-летней давности, сложившимся внутри либерального, нигилистического, террористского и революционного движения в нашей стране. Ведь это действительно странно: в литературе современного «Малого Народа» можно встретить мысли — почти цитаты из Зайцева, Чернышевского или Троцкого, хотя в то же время его представители выступают как убежденные западники-демократы, полностью отрицающие идеалы и практику «революционного века» русской истории, относя все это к традиции «русского тоталитаризма».
Так, Зайцев и Шрагин, отдаленные друг от друга веком, совершенно единодушно признают, что в отношении всего народа рамки демократии «чересчур узки». «Рабство в крови их», — говорит Зайцев, а Померанц повторяет: «холуйская смесь злобы, зависти и преклонения перед властью».
И если вдова поэта О. Мандельштама Н. Я. Мандельштам в своих воспоминаниях, осуждая тех, кто уходит от борьбы за духовную свободу, писала: «Нельзя напиваться до бесчувствия... Нельзя собирать иконы и мариновать капусту», а Троцкий (в «Литературе и революции») называл крестьянских поэтов (Есенина, Клюева и др.) «мужиковствующими», говорил, что их национализм «примитивный и отдающий тараканами», то ведь в обоих случаях выражается одно и то же настроение. Когда Померанц пишет:
«Интеллигенция есть мера общественных сил — прогрессивных, реакционных. Противопоставленный интеллигенции, весь народ сливается в реакционную массу», то это почти повторение (интересно, сознательное или невольное?) положения знаменитой Готской программы:
«По отношению к пролетариату все остальные классы сливаются в одну реакционную массу».
Очевидно, что здесь не только совпадение отдельных оборотов, мыслей. Ведь если отжать основное ядро литературы современного «Малого Народа», попытаться свести ее идеи к нескольким основным мыслям, то мы получим столь знакомую концепцию «проклятого прошлого», России «тюрьмы народов»; утверждение, что все наши сегодняшние беды объясняются «пережитками», «родимыми пятнами» — правда, не капитализма, но «русского мессианства» или «русского деспотизма», даже «дьявола русской тирании». Зато «великодержавный шовинизм» как главная опасность — это буквально сохранено, будто заимствовано литературой «Малого Народа» из докладов Сталина и Зиновьева.
Вот еще одно конкретное подтверждение. Шрагин заявляет, что он не согласен, будто сознание нашего народа покалечено обработкой, цель которой была — заставить стыдиться своей истории, забыть о ее существовании, когда Россия представлялась «жандармом Европы» и «тюрьмой народов», а история ее сводилась к тому, что «ее непрерывно били». (13) «Время, когда это делалось, всеми забыто, — говорит он. — Попробовал бы кто-нибудь протащить через современную советскую цензуру эти слова — «жандарм Европы», отнеся их хотя бы к русскому прошлому».
Но сам же той же странице пишет: «Была ли Россия «жандармом Европы»? — А разве нет? Была ли она «тюрьмой народов» — у кого достанет совести это отрицать? Били ли ее непрерывно за отсталость и шапкозакидательство? — Факт».
Значит, «время, когда это делалось», — совсем не забыто, прежде всего самим Шрагиным. Сменился только солист — перед нами как бы хорошо отрепетированный оркестр, в котором мелодия, развиваясь, переходит от одного инструмента к другому. А в то же время нам-то рисуют картину двух антагонистов, двух путей, друг друга принципиально исключающих. И представляется нам только выбор между этими двумя путями — ибо третьего, как нас уверяют, — нет. Опять та же, хорошо знакомая ситуация!
Никогда, ни при каком воплощении «Малого Народа» такая полная убежденность в своей способности и праве определять жизнь «Большого Народа» не останавливалась на чисто литературном уровне. Так, Амальрик уже сравнивает теперешнюю эмиграцию с «эмиграцией надежды», предшествующей 1917 году. И конечно, можно не сомневаться, что в случае любого кризиса они будут опять здесь в роли идейных вождей, муками изгнания выстрадавших свое право на руководство. Недаром так упорно поддерживается легенда, что все они были «высланы» или «выдворены» — хоть и долго обивали пороги ОВИРа, добиваясь своей визы.
Другое указание на наличие некоторого слоя, проникнутого элитарными, кружковыми чувствами, не стремящегося войти в контакт с основными социальными слоями населения, даже отталкивающегося от них, можно, мне кажется, извлечь из наблюдения над нашей общественной жизнью, из различных выступлений, заявлений и т.д. Я имею в виду ту их удивительную черту, что уж очень часто они направлены на проблемы МЕНЬШИНСТВА. Так, вопрос о свободе выезда за границу, актуальный разве что для сотен тысяч человек, вызвал невероятный накал страстей. (14) В национальной области судьба крымских татар вызывает куда больше внимания, чем судьба украинцев, а судьба украинцев — больше, чем русских. Если сообщается о притеснениях верующих, то говорится гораздо больше о представителях сравнительно малочисленных религиозных течений (адвентистов, иеговистов, пятидесятников), чем православных или мусульман. Если говорится о положении заключенных, то почти исключительно политзаключенных, хотя они составляют вряд ли больше 1 % общего числа. Можно подумать, что положение меньшинства реально тяжелее. Это совершенно неверно: проблемы большинства народа никак не менее острые, но, конечно, ими надо интересоваться; если их игнорировать, то их как бы и не будет. И пожалуй, самый разительный пример — заявление, сделанное несколько лет назад иностранным корреспондентам, что детям интеллигенции препятствуют получать высшее образование (было передано по нескольким радиостанциям). В то время как для детей интеллигенции, особенно в крупных городах, возможность поступления в высшую школу, наоборот, больше, чем для остальных из-за внушенной в семье установки, что высшее образование необходимо получить, из-за большей культурности семьи, компенсирующей недостаточный уровень средней школы, из-за возможности нанять репетиторов. Каким позором было бы такое заявление в глазах интеллигенции прошлого века, считавшей себя в долгу перед народом! Теперь же задача — вырывать своим детям места за счет народа.
Еще один знак, указывающий в том же направлении, — это «культ эмиграции». То внимание, которое уделяется свободе эмиграции, объявление права на эмиграцию «первым среди равных» прав человека — невозможно объяснить просто тем, что протестующие хотят сами уехать, в некоторых случаях это не так. Тут эмиграция воспринимается как некий принцип, жизненная философия. Прежде всего как демонстрация того, что «в этой стране порядочному человеку жить невозможно». Но и более того, как медаль отношения к здешней жизни, брезгливости, изоляции и отрыва от нее. (Еще Достоевский по поводу Герцена заметил, что существуют люди так и родившиеся эмигрантами, способные прожить так всю жизнь, даже никогда и не выехав за границу.) Насколько эта тема деликатная и болезненная, показывают следующие два примера.
1. На одной пресс-конференции была высказана мысль, что эмиграция все же не подвиг, в уезжают люди, порвавшие духовные связи со своей родиной, которые поэтому уже вряд ли способны внести большой вклад в ее культуру. Опровержения и протесты так и посыпались в западной и эмигрантской печати, по радио... Один живущий здесь писатель написал громадную статью в известную французскую газету «Монд», в которой, в частности, утверждал, что «отрыв от родины» — всегда подвиг и что «мы(?), оставшиеся, благословили уехавших».
2. Выходящий в Париже на русском языке журнал «Континент» в своем первом номере, где предлагается программа журнала и прокламируется его намерение говорить от имени «Континента Восточной Европы», публикует статью одного из его организаторов и влиятельного члена редколлегии А. Синявского (15) (под псевдонимом Абрам Терц). «Сейчас на повестке дня третья эмиграция», — пишет автор. Понимает он ее широко. «Но все бегут и бегут» — не только люди, например, она совпадает с тем, что «уходят и уходят из России рукописи». А кончается статья картиной:
«Когда мы уезжали, а мы делали это под сурдинку, вместе с евреями, я видел, как на дощатом полу грузовика подпрыгивают книги по направлению к таможне. Книги прыгали в связке, как лягушки, и мелькали названия: «Поэты Возрождения», «Салтыков-Щедрин». К тому времени я от себя уже все отряс. Но они прыгали и прыгали (...). Книги тоже уезжали...
Я только радовался, глядя на пачки коричневых книжек, что вместе со мной, поджав ушки, уезжает сам Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин.
Мы уезжали навсегда. Все было кончено и забыто. (...) Даль была открыта нашим приключениям. А книги прыгали. И сам, собственной персоной, поджав ушки, улепетывал Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин».
Это какой-то гимн эмиграции, апофеоз бегства: сам автор «все от себя отряс», для него «все было кончено и забыто», но этого мало — бегут не только люди, но и рукописи, книги и даже «улепетывают» великие русские писатели — Русская Литература.
И ту же психологию «Малого Народа» мы все время можем наблюдать в нашей жизни. Популярные певцы, знаменитые рассказчики — из магнитофонов, телевизоров, с подмостков эстрады — вдалбливают в головы образ русского — алкоголика, подонка, «скота с человеческим лицом». В модном театре с репутацией либеральности идет пьеса из русского прошлого. Понимающая публика тонко переглядывается: «как смело, как остро подмечено, как намекает на современность, действительно — в этой стране всегда так было и быть иначе не может». В кино мы видим фильмы, в которых наше прошлое представляется то беспросветным мраком и ужасом, то балаганом и опереткой. Да и на каждом шагу можно натолкнуться на эту идеологию. Например, в таком стишке, в четырех строках излагающем целую концепцию революции:

Как жаль, что Марксово наследство
Попало в русскую купель,
Где цель оправдывает средства,
А средства обо...ли цель.

Или в забавном анекдоте о том, как два червя — новорожденный и его мама — вылезли из навозной кучи на белый свет. Новорожденному так понравилась трава, солнце, что он говорит: «Мама, зачем же мы копошимся в навозе? Поползем туда!» — «Тсс, отвечает мама, — ведь это наша Родина!» Сами такие анекдоты не родятся, кто-то и зачем-то их придумывает!
Изложенные выше аргументы приводят к выводу: литературное течение, рассматривающееся в этой работе, является проявлением идеологии «Малого Народа», отражением его войны с «Большим Народом».
Такая точка зрения объясняет все те черты этой литературы, которые мы отмечали на протяжении нашей работы: антипатию к России («Большому Народу»), Русской истории; раздражение, которое вызывает любая попытка взглянуть на жизнь с русской национальной точки зрения; настойчивое требование идейно порвать с нашим прошлым и конструировать будущее, не обращаясь к своему историческому опыту. Здесь оказывается особенно уместным образ Кошена: лилипуты ползут на связанного Гулливера, осыпают его отравленными стрелами...
Этот вывод порождает, однако, сразу же другой вопрос: из кого состоит этот «Малый Народ», в каких слоях нашего общества он обитает? В настоящем параграфе мы проделаем только подготовительную работу, рассмотрев термины, которыми пользуются сами идеологи «Малого Народа», когда они говорят о социальных слоях, с которыми себя отождествляют. Таких терминов, хоть сколько-нибудь конкретных, употребляется два: «интеллигенция» и «диссидентское движение».
Безусловно, авторы рассматривавшихся нами работ являются людьми «пишущими» и поэтому относятся к интеллигенции в любом понимании этого слова. Точно так же те, к кому они обращаются, — это читатели самиздата или люди, способные доставать выходящие на Западе русские журналы, и, вероятно, также принадлежат к интеллигенции. Поэтому правдоподобно, что наш «Малый Народ» составляет какую-то часть интеллигенции. Однако отождествлять его со всем сословием «образованных людей», например «лиц с высшим образованием», — нет никакого основания. Жизненные взгляды миллионов учителей, врачей, инженеров, агрономов и т.д. совершенно иные. Но, к сожалению, мы унаследовали еще от ХIХ века дурную привычку рассматривать интеллигенцию только как единое целое. Примером такого глобального суждения была концепция «интеллигенции, противопоставившей себя народу». Если эта суждение принимать точно, то от интеллигенции надо бы отчислить славянофилов, Достоевского, Соловьева, Мусоргского (да и почти всю русскую музыку), Менделеева (который из-за своих националистических, консервативных убеждений даже не был избран академиком). А ведь они для кого-то писали, имели своих читателей и слушателей — не окажется ли, что большинство интеллигенции к ней не принадлежит? В русской публицистике к интеллигенции часто применяли термин «орден» (П. Анненский, Ф. Степун, Н. Зернова), Например, Анненский писал:
«Интеллигенция представляет собой как бы воюющий орден, который не имеет никакого письменного устава, но знает всех своих членов, рассеянных по нашей земле, и который по какому-то соглашению всегда стоял поперек всего течения современной жизни».
Очень странно было бы применять этот образ к земским врачам, учителям гимназии или инженерам. Не естественно ли предположить, что авторы имели в виду некоторый очень специфический круг внутри образованной части общества, весьма напоминающий «Малый Народ»? Интересно посмотреть, как этот вопрос трактуется в известном сборнике «Вехи», имеющем подзаголовком «Сборник статей о русской интеллигенции». П. Струве оговаривается, что он имеет в виду не всю интеллигенцию, но определенную ее часть, которой свойственно «безрелигиозное отщепенство от государства» — черта, очень подходящая к характеристике «Малого Народа». Бердяев в начале статьи упоминает, что он имеет в виду «кружковую интеллигенцию» и даже предполагает для нее новый термин: «интеллигентщина». Он говорит: «странная группа людей, чуждая органическим слоям русского общества». Характеристика Гершензона: «сонмище больных, изолированных в своей стране». Франк называет интеллигента «воинствующим монахом нигилистической религии безбожья», интеллигенция — «кучка чуждых миру и презирающих мир монахов».
Сборник «Вехи» вызвал бурную реакцию либеральной части интеллигенции. Как ответ появился сборник «Интеллигенция в России», в котором участвовали видные представители этого направления: Ковалевский, Милюков, Туган-Барановский и др. Как же толкуют термин «интеллигенция» они? Милюков считает «интеллигенцию» ядром «образованного класса», «ей принадлежит инициатива и творчество». Характеризуя ее, он пишет: «Русская интеллигенция почти с самого своего возникновения была антиправительственна», у нее «сложился свой патриотизм государства в государстве, особого лагеря, окруженного врагами». Он отмечает «эмигрантское настроение» интеллигенции. Овсянико-Куликовский пишет об интеллигенте-разночинце: «Он относится с величайшим отвращением к историческим формам русской жизни, среди которой он чувствует себя решительным отщепенцем».
Казалось бы, эти черты выделяют какой-то очень узкий, специфический слой или течение. Но иногда авторы совершенно определенно относят их ко всему «образованному обществу». Вопрос «кто же это — интеллигенция?» как-то обходится, на него нет определенней точки зрения. Видно, что авторы сборников имели перед собой очень трудный для определения социальный Феномен. Они смутно чувствовали его уникальность, но даже не поставили задачи о его более точной характеристике. Дальше исчезло и это чувство: укоренилось аморфное, нерасчлененное понятие «интеллигенции», очень искаженно отражающее сложную жизненную ситуацию. Этот штамп, к сожалению, сохранился, дожил до наших дней и мешает правильно оценить нашу действительность. В частности, надо признать, что термин «интеллигенция» дает совершенно неверную интерпретацию интересующему нас «Малому Народу». Но следует помнить, что термин этот тем не менее в литературе самого «Малого Народа» широко используется, и, встречаясь в анализируемой литературе с термином «интеллигенции», мы можем понимать его как «Малый Народ».
Шрагин и Янов (и, кажется, только они) пользуются иногда термином «диссиденты» для обозначения того течения, с которым они себя отождествляют. Термин этот еще менее определенный, чем «интеллигенция». И пущен-то он в обиход иностранными корреспондентами, в нашей жизни очень мало разбирающимися. Но при любом его понимании как раз ни Янова, ни Шрагина диссидентами не назовешь: пока они жили здесь, они были типичными «работниками идеологического сектора». Также не являются диссидентами четыре анонимных (и до сих пор не проявившихся) автора в №97 «Вестника РСХД» и тем более Р. Пайпс.
Другие термины, которые применяет, например, Померанц: «элита», «избранный народ», еще более расплывчаты. Так что, как мне представляется, та терминология, которой пользуются сами идеологи «Малого Народа», не дает возможности этот «народ» сколько-нибудь точно локализовать. Мы должны искать какие-то другие пути для решения этой задачи.

6. НАЦИОНАЛЬНЫЙ АСПЕКТ

Направление, в котором надо это решение искать, может указать одна очень ярко заметная особенность разбираемой литературы ее насыщенность национальными и прежде всего противорусскими эмоциями. Авторы, по-видимому выступая как объективные исследователи, ищущие истину мыслители — историки, философы или социологи, часто не выдерживают своей линии и срываются в чисто эмоциональные выпады не только против русской истории, но и против русских вообще. Быть может, читатель уже отметил эту особенность приведенных выше цитат («вселенская русская спесь», «отсутствие чувства собственного достоинства у русских», «холуйская смесь злобы и зависти», «архитипическая российская психологическая предрасположенность к единогласному послушанию», «российская душа упивалась жестокостью власти»). Вот еще несколько образцов, которые можно было бы объединить заголовком ОНИ О НАС:
«Россией привнесено в мир больше Зла, чем какой-либо другой страной» (N.N.).
«Вековой смрад запустения на месте святом, рядившийся в мессианское «избранничество», многовековая гордыня «русской идеи» (он же).
«Народ» оказался мнимой величиной, пригодной сегодня лишь для мифотворчества» («Горский»).
«Собственная национальная культура совершенно чужда русскому народу» (он же).
«...Византийские и татарские недоделки (о русских допетровских времен)» (Померанц).
«(На Руси) христианские глубины практически всегда переплетаются с безднами нравственной мерзости» (он же).
«Страна, которая в течение веков пучится и расползается, как кислое тесто, и не видит перед собой других задач» (Амальрик).
«Страна без веры, без традиций, без культуры» (он же).
«А что самим русским в этой тюрьме сквернее всех, так это логично и справедливо» (Шрагин).
(В дореволюционной России) «трудящиеся массы» пропитаны приобретательским духом худшего буржуазного пошиба в сочетании с нравственным цинизмом и политической реакционностью» (Пайпс).
«...Исполнение мечты о «порядке» и «Хозяине», которая уже сейчас волнует народное сознание» (Янов).
«...Традиционная преданность народа «Хозяину» (Янов).
(Перемешивание населения в СССР хорошо тем, что) «у русофилов выбивают почву из-под ног». Предлагается отказаться от слов «Россия», «русский народ», заменив их «советский народ, советские люди и т.д.» (Белоцерковский). (16)
Вообще в литературе этого направления изо всех народов, претензии предъявляются только русскому. Например, «национализм» без всяких оговорок подразумевается только русский (см. хотя бы сборник цитат «Спектр неонационализма» в «Демократических альтернативах»). И при этом Плющ еще заявляет: «Ненормальным мне кажется подсчитывать, кто на сколько процентов сделал пакостей русским за тысячу лет», — это в сборнике «Демократические альтернативы», где подобные «подсчеты» и упреки адресованы только русским»!
Чтобы не создавалось впечатления, будто здесь какую-то особую роль играет слово, приведем два примера, где те же чувства передаются средствами живописи.
1. На обложке журнала «Третья волна» (1979, №6), издаваемого А. Глезером, напечатана репродукция картины художника Влад. Овчинникова: избушка и мужичок изображены на фоне кладбища, покрытого крестами. Картина называется: СОБАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ.
2. В роскошно изданном каталоге выставки под названием «Современная русская живопись» репродуцирована картина Александра Злотника «Тяжелое небо». На картине какое-то существо без головы, стоя, раздвинув ноги, рожает чудище с тремя собачьими головами, Из первого существа течет моча, целое озеро мочи, рождающее реку, которая втекает в качестве ночного горшка — в храм Василия Блаженного.
Особую брезгливость вызывают у этих авторов крестьяне, Мы уже упоминали мнение Р. Пайпса о пословицах русских крестьян, смысл которых, по его мнению, «примитивно прост: заботится только о себе и не думать о других». Об их религии Меерсон-Аксенов (17) говорит:
«...Магизм и суеверие крестьянского православия» (и это пишет человек рукоположенный в сан православного священника!).
Суждения Померанца таковы:
«Мужик не может возродится иначе как оперный. Крестьянские нации суть голодные нации, а нации, в которых крестьянство исчезло (так!) — это нации, в которых исчез голод».
А. Амальрик пишет:
«И если язык наиболее полное выражение народного духа, то кто же более русский — «арапчонок» Пушкин и «жиденок» Мандельштам или мужик, который у пивной размазывая сопли по небритым щекам, мычит: «Я... русский!». (18)
Этот список можно было бы продолжать и продолжать... (19) Чувства, которые движут авторами, трудно иначе характеризовать как РУСОФОБИЯ (причем вполне подходят оба смысла, вкладываемые в термин «фобия» — страх и ненависть). А ненависть к одной нации скорее всего связана с обостренным переживанием своей принадлежности к другой. Не делает ли это правдоподобным, что авторы находятся под действием какой-то мощной силы, коренящейся в их национальных чувствах? Я предлагаю принять этот тезис как рабочую гипотезу и посмотреть, не поможет ли она понять все явление.
Если, приняв эту «рабочую гипотезу», спросить , ЧЬИ ЖЕ национальные чувства здесь проявляются? — то для человека, знающего жизнь нашей страны, ответ, думаю, не вызовет сомнений. Есть только одна нация, о заботах которой мы слышим чуть ли не ежедневно. Еврейские национальные эмоции лихорадят и нашу страну, и весь мир: влияют на переговоры о разоружении, торговые договоры и международные связи ученых, вызывают демонстрации и сидячие забастовки и всплывают чуть ли не в каждом разговоре. «Еврейский вопрос» приобрел непонятную власть над умами, заслонил проблемы украинцев, эстонцев, армян или крымских татар. А уж существование «русского вопроса», по-видимому, вообще не признается.
То, что рассматриваемые нами авторы часто находятся под влиянием сильных еврейских национальных чувств, подтверждается многими чертами этой литературы. Например, тем, какое место занимают в ней вопросы, волнующие сейчас еврейское националистическое движение: проблема отъезда и страх антисемитизма — они всплывают почти в каждой работе. Еще более универсальным и характерным является другой признак. Рассматриваемые работы могли бы создать впечатление, что их авторам чужд и даже антипатичен национальный аспект жизни вообще. Но вот что поражает: хотя авторы в большинстве являются евреями, они НИКОГДА не пытаются примерить и своему народу и ЕГО государству те упреки, которые они адресуют русским в России. Например, почти все авторы обвиняют русских в «мессианстве», в гордыне «избранничества». Есть ли у русских такие черты и насколько сильно они проявились вопрос спорный. Но ведь «Мессия» — не русское слово! Бердяев говорил, что любой мессианизм есть лишь подражание еврейскому. Именно у евреев представление о себе как «Избранном Народе» и ожидание Мессии составляет несомненную основу их религии, а религия — основу государства Израиль — и ни один из авторов в ЭТОМ не видит ничего болезненного или неестественного.
Ярче всего эти стороны выступают в работах Янова (что Янов еврей, подчеркивает Бреслауер в предисловии к одной из его книг, считая это очень важной чертой для характеристики Янова). Он очень искренне описывает свою растерянность и недоумение, когда в 60-е годы в СССР «наступили новые и странные времена»: вместо того чтобы отдыхать в санаториях Крыма и Кавказа, интеллигенты начали бродить по деревням, собирая иконы и даже выражая беспокойство по поводу того, что крестьянское население исчезает! Как он стремился убедить всех «честных и мыслящих людей», что, склоняясь к русскому национализму, они вступают на опасный и темный путь. Но, по-видимому, ему не казалось странным, что его соплеменники в то же самое время отправлялись не в близкую деревню, а в далекую тропическую страну — не в отпуск, а навсегда, — и притягивали их не иконы, которым молились еще их отцы и деды, а храм, разрушенный почти 2000 лет назад! Или вот, Янов описывает русскую националистическую группу, провозгласившую в своей программе неприкосновенность свободы личности, свободу всех методов распространения истины, демонстраций и собраний и т. д. Тем не менее Янов считает, что это — начало пути, который неизбежно приведет к деспотизму — только потому, что они говорили о духовном возрождении и русском пути, употребляя выражение «Великая Россия», и предлагали обеспечить особую роль Православия в будущей России. Но ведь все эти черты и не в виде мечтаний 30 молодых людей, а в реальности — можно наблюдать в государстве Израиль! Считает ли Янов, что оно неизбежно пойдет по пути деспотизма? Однако Израиль упоминается в его книгах лишь однажды — и как пример демократического государства. Янов полагает, что традиционный образ мышления русских заключается в том, чтобы по любому поводу спрашивать: «кто в этом виноват?», попытаться свалить вину на других, в «презумпции национальной невиновности». (Заключение не безусловно убедительное — часто ведь отмечается и склонность к покаянию, типичная для русских, сказавшаяся в типах «кающегося дворянина» и «кающегося интеллигента», в помощи русских польскому восстанию 1863 года и т. д.). С другой стороны, в его книгах и статьях исключительно большую роль играет концепция «антисемитизма». Но ведь содержание этой концепции и выражается лучше всего его термином: «презумпции национальной невиновности», вопросом «кто виноват?» в злоключениях евреев, и ответом — все остальные, от жителей древней Элефантины или античной Александрии до современных русских. И Янов не видит здесь никаких параллелей! Некоторые аргументы таковы, что они вообще имеют смысл, только если обращены к людям тех же взглядов, смотрящих на все вопросы с точки зрения еврейского национализма. Так, Янов приводит в качестве документа, который должен показать отрицательные черты русского национализма, письмо, распространявшееся среди аппарата одной западной радиостанции. Автор письма утверждает, что большинство аппарата русской редакции — евреи, проводящие русофобскую политику. (Янов заимствует эти данные из статьи Белоцерковского — того самого, который хотел «выбить почву из-под ног русофилов». О содержании этой статьи он ничего не сообщает.) Но что предосудительного может в этом увидеть беспристрастный читатель? Сам Янов считает главным злом — внесение в политику моральных оценок, демократами он признает только тех, кто борется за свои права «в экономической и политической сферах». Вот русские и борются за свои права в русской же редакции! Ведь недавний упрек еврейской «Лиги борьбы с диффамацией», что процент евреев, занятых в американском банковском бизнесе, недостаточно высок, не вызвал возмущения! С негодованием Янов отмечает, что автор не останавливается перед тем, чтобы «исследовать кровь (то есть расовое происхождение)», по-видимому, считая, что говорить об этом недопустимо. (Хотя почему бы? В «открытом обществе», сила которого, как нас уверяют, в том, что в с е обсуждается, ничто не замалчивается?). Но тут же Янов доказывает, что и он может делать то же самое, только лучше, поправляя автора: двое из указанных им как евреи таковыми не являются.
Лишь предположение о националистически-еврейской подоплеке может объяснить загадку опубликования статьи Янова о славянофилах — в Тель-Авиве! Увы, славянофилами и в Москве-то мало кто интересуется, кому до них дело в Тель-Авиве? Но с предлагаемой точки зрения ситуация становится понятной. Автор хочет сказать: «Не доверяйте свободолюбивому, духовному облику, который имеет русское национальное движение! В конце концов оно приведет к вредным для нас результатам. Так было раньше, так будет всегда». И действительно, мотив «антисемитизма» возникает на последней странице статьи.
Наконец и у самих идеологов «Малого Народа» нередко заявления, которые, если воспользоваться известным нам переводом: «интеллигенция» — «Малый Народ», приобретают смысл прокламирования особой, центральной роли, которую играет в современном нам «Малом Народе» его еврейское ядро. Так Н. Я. Мандельштам (вдова поэта) пишет:
«Евреи и полукровки сегодняшнего дня — это вновь зародившаяся интеллигенция». «Все судьбы в наш век многогранны, и мне приходит в голову, что всякий настоящий интеллигент всегда немного еврей...»
Мысль, по-видимому, не случайная, так как мы встречаем ее у других авторов. Например, Борис Хазанов (псевдоним, автор сообщает, что живет здесь), говорит:
«Такова ситуация русского еврейства, какой она мне представляется. Я не вижу противоречия между моей «кровью» и тем, что я говорю по-русски; между тем, что я иудей, и тем, что я русский интеллигент. Напротив, я нахожу это сочетание естественным, Я убеждаюсь, что быть русским интеллигентом сейчас неизбежно значит быть евреем».
Автор не принимает эмиграции как выхода (по крайней мере для себя). Тем не менее он заявляет:
«...Я торжественно ставлю крест на теории ассимиляции, на философии ассимиляционизма (...). Я принимаю как нечто законное то, что я чужой здесь, и в этом состоит мое освобождение (...). Я не осознаю себя блудным сыном, которому пора вернуться под отчий кров, мой кров всегда со мной, где бы я ни скитался, мне нет надобности осознавать себя евреем, я и так еврей с головы до кончиков ногтей. Вы скажете: а почва? Как можно жить, имея под ногами бездну? Но удел русских евреев — ступать по воде».
Заявляя, что он не собирается уезжать, автор говорит:
«Патриотизм в русском понимании слова мне чужд. Та Россия, которую я люблю, есть платоновская идея, в природе ее не существует. Россия, которую я вижу вокруг себя, мне отвратительна». (20)
Вместе с тем автор берется указать некоторую миссию, особую роль русского еврейства (или по крайней мере какой-то его части).
«Заменив вакуум, образовавшийся после исчезновения (!) русской интеллигенции, евреи сами стали этой интеллигенцией. При этом, однако, они остались евреями. Поэтому им дано переживать ситуацию изнутри и одновременно видеть ее со стороны. Русские люди этого преимущества лишены — что они неоднократно доказывали».
Также и Шрагин подчеркивает национальную окраску своего понимания интеллигенции («Малого Народа»):
«Национальный склад русского интеллигента имеет мало общего с национальным складом крестьянина, рабочего или бюрократа». «Еще Гершензон заметил, что русский интеллигент даже антропологически иной тип, чем человек из народа».
Да и Янов, излагая свой проект духовной оккупации и преобразования России «западным интеллектуальным сообществом», не забывает добавить, что для осуществления этого грандиозного плана понадобится «Новый Барух или Маршалл».
Особенно поучительной представляется мне мысль, высказанная Померанцем:
«Даже Израиль я хотел бы видеть не чисто еврейским государством, а убежищем для каждого «перемещенного лица», для каждого человека, потерявшего родину, центром вселенской международной диаспоры (которая растет и ширится). Если у еврейского народа, после трех тысяч лет истории, есть некоторая роль, то скорее в этом, а не в том, чтобы просто выжить и быть как все».
Интересно было бы понять, что это за «перемещенные лица»? Вероятно, образ этот применяется не буквально, например, это не арабские беженцы из Палестины. Скорее, здесь подразумеваются лица, утратившие почву по аналогии с «потерявшими родину». Образ Израиля как столицы или Ватикана, объединяющего международную диаспору людей «без корней», утративших почву и родину, вполне соответствует концепции «Малого Народа», в нашу эпоху находящегося под доминирующим влиянием одного из течений еврейского национализма.
Очевидно, еврейские национальные чувства являются одной из основных сил, движущих сейчас «Малый Народ». Так, может быть, мы имеем дело с чисто национальным течением? Кажется, что это не так — дело обстоит сложнее. Психология «Малого Народа» когда кристально ясная концепция снимает с человека бремя выбора, личной ответственности перед «Большим Народом» и дает сладкое чувство принадлежности к элите, такая психология не связана непосредственно ни с какой социальной или национальной группой. Однако «Малый Народ» «воплощается»: использует определенную группу или слой, в данный момент имеющий тенденцию к духовной самоизоляции, противопоставлению себя «Большому Народу». Это может быть религиозная группа (в Англии — пуритане), социальная (во Франции — III сословие), национальная (определенное течение еврейского национализма — у нас). Но как во Франции в революции играли видную роль и дворяне, так и у нас можно встретить русских или украинцев среди ведущих публицистов «Малого Народа». В подобной открытости и состоит сила этой психологии: иначе все движение замыкалось бы в узком кругу и не могло бы оказать такого влияния на весь народ.
По-видимому, в жизни «Малого Народа», обитающего сейчас в нашей стране, еврейское влияние играет исключительно большую роль: судя по тому, насколько вся литература «Малого Народа» пропитана точками зрения еврейского национализма, естественно думать, что именно из националистически настроенных евреев состоит то центральное ядро, вокруг которого кристаллизуется этот слой. Их роль можно сравнить с ролью фермента, ускоряющего и направляющего процесс формирования «Малого Народа». Однако сама категория «Малого Народа» шире: он существовал бы и без этого влияния, хотя активность его и роль в жизни страны была бы, вероятно, гораздо меньше.

7. БОЛЬНОЙ ВОПРОС

НО ЕСЛИ И ПРИНЯТЬ, что обостренный русофобский характер литературы «Малого Народа» объясняется влиянием каких-то еврейских националистических течений, то все же остается вопрос: почему некое течение еврейского национализма может быть проникнуто таким раздражением, чтобы не сказать — ненавистью к России, русской истории и вообще русским? Ответ будет очевидным, если обратить внимание на ту проблему, с которой так или иначе соприкасается почти каждое произведение русофобской литературы: КАКОЕ ВЛИЯНИЕ НА СУДЬБУ ЭТОЙ СТРАНЫ ОКАЗАЛ БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЙ ПРИЛИВ ЕВРЕЙСКИХ НАЦИОНАЛЬНЫХ СИЛ В ПОЛИТИЧЕСКУЮ ЖИЗНЬ — КАК РАЗ В ЭПОХУ ВЕЛИЧАЙШЕГО КРИЗИСА В ЕЕ ИСТОРИИ? Вопрос этот должен быть очень болезненным для еврейского националистического сознания, Действительно, вряд ли был в Истории другой случай, когда на жизнь какой-либо страны выходцы из еврейской части ее населения оказали бы такое громадное влияние. Поэтому при любом обсуждении роли евреев в любой стране опыт России очень долго будет одним из основных аргументов. И прежде всего в нашей стране, где мы еще долго обречены распутывать узелки, затянутые в ту эпоху. С другой стороны, этот вопрос становится все более актуальным во всем мире, особенно в Америке, где как раз теперь «лобби» еврейского национализма достигло такого необъяснимого влияния: когда в основных вопросах политики (например, отношения с СССР или нефтедобывающими странами) на решения влияют интересы численно небольшой группы населения или когда конгрессмены и сенаторы упрекают президента в том, что его действия могут ослабить государство Израиль — и президент, вместо того чтобы напомнить им, что они должны руководствоваться американскими, а не израильскими интересами, извиняется и доказывает, что никакого урона Израиль не понесет. В такой ситуации естественно может возникнуть желание познакомиться с тем, к каким последствиям подобное же влияние привело в судьбе другой страны.
Эта проблема никогда еще, насколько мне известно, не поднималась русской стороной (здесь, а не в эмиграции). Но другую сторону она явно беспокоит и все время всплывает в литературе «Малого Народа» и в произведениях новейшей эмиграции. Проблема часто хоть и называется, но либо формулируется так, что нелепость, неуместность самого вопроса становится совершенно очевидной, либо тут же закрывается при помощи первого попавшегося аргумента. Например, «революцию делали не одни евреи», утверждает один аноним, блистательно опровергая взгляд, что «революцию делали одни евреи» (который, впрочем, никаким разумным человеком и не мог быть высказан). Другой автор в «Континенте» признает участие евреев в революции на 14 процентов (?!) — «вот за эти 14 процентов и будем отвечать»! Вот еще пример: пьеса «Утомленное солнце» (вообще замечательная клокочущей ненавистью к русским), напечатанная в издающемся на русском языке в Тель-Авиве журнале. Автор — Нина Воронель, недавний эмигрант из СССР (может быть, пьеса здесь и писалась?), В пьесе трус и негодяй Астров спорит с чистым, принципиальным Веней. Астров кричит: «...ответственности вы не несете, но устраиваете нам революции, отменяете нашего бога, разрушаете церкви». — «Да чего вы стоите, если вам можно революцию устраивать!» — парирует Веня. Многие авторы отвергают мысль о сильном еврейском влиянии на русскую историю как оскорбительную для русского народа, хотя это единственный пункт, в котором они готовы проявить к русским такую деликатность. В недавней работе Померанц так и кружит над этим «проклятым вопросом». То он спрашивает, были ли евреи, участвующие в революционном движении, на самом деле евреями — и признает вопрос неразрешимым: «А кто такой Врангель? (то есть немец ли?), Троцкий? Это зависит от ваших политических взглядов, читатель». То открывает универсальную закономерность русской жизни — что в ней всегда ведущую роль играли нерусские. «Даже в романах русских писателей какие фамилии носят деловые, энергичные люди? Костанжогло, Инсаров, Штольц... Тут уже заранее было приготовлено место для Левинсона». Ставится даже такой «мысленный эксперимент»: если бы опричника Федьку Басманова перенести в наш век и сделать наркомом железнодорожного транспорта, то у него, утверждает автор, поезда непременно сходили бы с рельсов, а вот «у мерзавца Кагановича поезда ходили по расписанию (как раньше у Клейнмихеля)» — хотя должен был бы автор помнить тот первозданный хаос, который царил на железных дорогах, когда ими распоряжался «железный нарком»! И наконец намекает, что если и было что-то там, ну... не совсем гуманное, то в этом виноваты сами русские, такая у них страна: «Блюмкин, спьяну составляющий список на расстрел, немыслим в Израиле: нет ни пьянства, ни расстрелов». (За исключением разве расстрелов арабских крестьян, как в деревне Дейр-Ясин? — И. Ш.) Последнее рассуждение сквозит подтекстом и во всей русофобской литературе: если что и было, во всем виноваты сами русские, у них жестокость в крови, такова вся их история. Именно этот лейтмотив и придает такой яркий антирусский оттенок идеологии современного нам «Малого Народа», именно потому возникает необходимость снова и снова доказывать жестокость и варварство русских.
Впрочем, в такой реакции нет ничего специфически еврейского: в прошлом каждого человека и каждого народа есть эпизоды, о которых вспоминать не хочется, куда легче внушить себе, что вспоминать не о чем. По-человечески удивляться надо скорее тому, что были честные и мужественные попытки разобраться в том, что произошло. Такой попыткой был сборник «Россия и евреи», изданный в Берлине в 1923 году. Были и другие подобные попытки. Они вселяют надежду, что отношения между народами могли бы определяться не эгоизмом и взаимной ненавистью, а раскаянием и доброжелательностью. Они приводят к важному вопросу: нужно ли нам размышлять о роли евреев в нашей истории, неужели не достаточно у нас своих грехов, ошибок и проблем? Не плодотворнее ли путь раскаяния каждого народа в своих ошибках? Безусловно это высшая точна зрения, и от сознания своих исторических грехов не уйти никуда, как это ни трудно, особенно перед лицом злобных и недобросовестных нападок, подобных тем, которые мы в большом числе приводили. Но совершенно очевидно, что человечество далеко еще не созрело для того, чтобы ограничиваться лишь этим путем. Если перед нами болезненная проблема, от понимания которой зависит, быть может, судьба нашего народа, то чувство национального самосохранения не допускает, чтобы мы от нее отворачивались, запрещали о ней себе думать в надежде, что другие за нас ее разрешат. Там более что надежда эта очень хрупкая. Ведь и те попытки анализа взаимоотношений евреев с другими народами, о которых мы говорили, сколько-нибудь широкого отклика не вызвали. Авторы сборника «Россия и евреи» очень ярко описывают враждебное отношение, которое они встретили в эмигрантской еврейской среде, о них писали: «отбросы еврейской общественности...» И так же дело обстоит и сейчас, например, А. Суконик, напечатавший в «Континенте» рассказ, где выведен несимпатичный еврей, немедленно был обвинен в «антисемитизме».
Да всем этим можно было бы еще пренебречь, если бы речь шла о судьбах каждого из нас индивидуально, но ведь ответственны же мы и перед своим народом, так что как эта проблема ни болезненна, уклониться от нее невозможно. А обсуждать ее нелегко. Жизнь в стране, где сталкивается столько национальностей и национальные чувства обострены до предела, вырабатывает, часто даже неосознанную, привычку осторожно обходить национальные проблемы, не делать их предметом обсуждения. Чтобы высказаться по этому вопросу, надо преодолеть некоторое внутреннее сопротивление. Однако выбор уже сделан — теми авторами, взгляды и высказывания которых мы привели. Нельзя же в самом деле предположить, чтобы один народ, особенности его истории, национального характера и религиозных взглядов — обсуждался (часто, как мы видели, крайне злобно и бесцеремонно), а обсуждение других было бы недопустимо.
Но здесь нам монолитной глыбой перегораживает путь глубокоукорененный, внушенный запрет, делающий почти безнадежной всякую попытку разобраться в этом вопросе. Он заключается в том, что всякая мысль, будто когда-нибудь или где-нибудь действия каких-то евреев принесли вред другим народам, да даже всякое объективное исследование, не исключающее с самого начала возможность такого вывода, — объявляется реакционным, неинтеллигентным, нечистоплотным.
Взаимоотношения между любыми нациями: немцами и французами, англичанами и ирландцами или персами и курдами можно свободно обсуждать и объективно указывать на случаи, когда одна сторона пострадала от другой. Можно говорить об эгоистической позиции дворянства, о погоне буржуазии за прибылями или о закоренелом консерватизме крестьянства. Но по отношению к евреям подобные суждения, независимо от того, оправданы они или нет, с этой точки зрения — в принципе запрещены. Такой, нигде явно не высказанный и не записанный запрет, строго соблюдается всем современным цивилизованным человечеством, и это тем больше бросается в глаза, чем более свободным, «открытым» претендует быть общество, а разительнее всего — в Соединенных Штатах.
Яркий пример обнаженного применения этого положения — в недавней статье Померанца. В одной статье он обнаруживает фразу: «аппарат ЧК изобиловал латышами, поляками, евреями, мадьярами, китайцами», и по этому поводу пишет:
«Он перечисляет, безо всякого лицеприятия, латышей, поляков, евреев, мадьяр и китайцев. Опасное слово засунуто посредине так, чтобы его и выдернуть нельзя было для цитирования».
Слово «опасное» выделено мною. Очень хотелось бы понять, как Померанц объясняет, что опасно именно это, «засунутое в середину» слово, а не то, например, которое стоит в конце, хотя китайцев в мире раз в пятьдесят больше, чем евреев. И никак уж не опасно было ему назвать русских «недоделками» и «холуями». Очень характерно, что Померанц отнюдь не оспаривает самого факта, он даже иронизирует над осторожностью автора:
«Однако позвольте, разве евреи действительно играли третьестепенную роль в русской революции! Поменьше поляков, побольше мадьяр! Современники смотрели на эти вещи иначе...»
Он просто предупреждает, что автор подходит к границе, переступать которую — недопустимо.
И в этом Померанц прав — «слово» действительно опасное! На каждого осмелившегося нарушить вышеуказанный запрет обрушивается обвинение в «антисемитизме». Откровенный Янов этим грозит особенно неприкрыто. Упоминая о «националистах», он говорит:
«...возразят они мне, что антисемитизм — атомная бомба в арсенале их оппонентов. Но если так, то почему бы не лишить своих оппонентов их главного оружия, публично отрекшись...» и т. д.
Это «главное оружие» неуточненных Яновым «противников национализма» действительно является «оружием устрашения», сравнимым с атомной бомбой. Недаром в наше время опасную тему обходят самые принципиальные мыслители, здесь умолкают самые смелые люди.
Что же представляет собой эта «атомная бомба»? Всем известно, что антисемитизм грязен, некультурен, что это позор ХХ века (как, впрочем, и всех других веков). Его объясняли дикостью, неразвитостью капиталистических отношений — или, наоборот, загниванием капитализма, или еще — завистью менее талантливых наций к более талантливой. Бебель считал его особой разновидностью социализма: «социализмом дураков», Сталин — «пережитками каннибализма», Фрейд объяснял антипатией, вызываемой обрезанными у необрезанных (у которых обрезание подсознательно ассоциируется с неприятной идеей кастрации). Другие считали его пережитком маркионитской ереси, осужденной во II веке церковью, или хулой на Богоматерь. Но никто никогда не разъяснил то, с чего, казалось бы, надо было начать, — что это такое, антисемитизм, что подразумевается под этим словом? По сути-то речь идет о том самом запрете: не допустить даже как предположение, что действия каких-то еврейских групп, течений, личностей могли иметь отрицательные последствия для других. Но так открыто его формулировать, конечно, нельзя. Поэтому и напрасно добиваться ответа, его дано не будет, ибо тут и заключается взрывная мощь этой атомной бомбы: в том, что вопрос уводится из сферы разума в область эмоций и внушений. Мы имеем деле с символом, знаком, функция которого — мобилизовать иррациональные эмоции, вызвать по сигналу прилив раздражения, возмущения и ненависти. Такие символы или штампы, являющиеся сигналом для спонтанной реакции, — хорошо известный элемент управления массовым сознанием.
И применяют обычно штамп «антисемитизма» именно как средство воздействия на эмоции, сознательно игнорируя логику, стремясь увести от всякого с ней соприкосновения. Яркие примеры можно встретить у автора, вообще весьма озабоченного этой темой, А. Синявского. В уже цитированной нами статье в №1 журнала «Континент» он пишет:
«Здесь уместно сказать несколько слов в защиту антисемитизма в России. То есть: что хорошее скрыто в психологическом смысле в русском недружелюбии выразиться так — помягче — к евреям».
И разъясняет, что сколько бы бед русский человек ни натворил, он просто не в силах постичь, что все это получилось от его же собственных действий, и валит грех на каких-то «вредителей» — в частности на евреев. Но дальше, подымаясь до пафоса, автор по поводу еврейской эмиграции (до которой, конечно, евреев довели русские), восклицает: «Россия — Мать, Россия — Сука, ты ответишь и за это очередное, вскормленное тобою и выброшенное на помойку (?) дитя».
Видите, автор даже берет русских под защиту, старается, сколько возможно, извинить их антисемитизм, найти в нем что-то и «хорошее», ибо ведь они не ведают, что творят, а в более современной терминологии — невменяемы (хотя Россия — Сука все же ответит и за это и за что-то еще...). И уж от такого защитника читатель принимает на веру, без единого доказательства, утверждение о том, что «недружелюбие» русских к евреям как нации действительно существует, и не задумывается, всегда ли евреи «дружелюбны» к русским?
В каком другом вопросе такой трюк сошел бы с рук? А тут эти мысли признаются столь важными, что в английском переводе сообщаются американскому читателю. В более поздней статье того же автора приводится несколько высказываний «писателя Н. Н.» вроде того, что еврейские погромы были и при Мономахе или что сейчас в Московской организации Союза писателей евреев — 80 процентов. Не пытаясь ни оценить правильность этой цифры, ни то, какое влияние подобное положение вещей могло бы оказать на развитие русской литературы, автор утверждает, что Н. Н. призывает «приступить к погромам, опоясавшись Мономахом» и даже что «мы имеем дело (...) с православным фашизмом». Видно, что цель — увести читателя с неуютной для автора почвы фактов и размышлений. Вместо этого внушается образ русских — почти невменяемых недоумков, а любые неприятные высказывания перекрашивают под призывы к погрому. В русофобской литературе мы встречали такие уверенные обвинения русских в отсутствии уважения к чужому мнению! Авторы так часто прокламировали «плюрализм» и «толерантность», что мы, казалось бы, могли рассчитывать встретить эти черты у них самих. Однако когда они сталкиваются с болезненными для них вопросами, то не только не проявляют терпимости и уважения к чужому мнению, но без обиняков объявляют своих оппонентов фашистами и чуть ли не убийцами. А ведь как раз в трудных, болезненных ситуациях только и проверяются и «плюрализм» и «толерантность». Если пытаться на этой модели понять, что же подразумевают авторы под свободой мысли и слова, то ведь может показаться, что они понимают ее как свободу своей мысли и свободу слова лишь для ее выражения!
Более рационально, аргументировано тот же запрет высказывается в такой форме: неоправданно любое суждение о целом народе, этим отрицается автономность человеческой индивидуальности, одни люди становятся ответственными за действия других. Но приняв такую точку зрения, мы должны бы вообще отказаться от применения в истории общих категорий: сословие, класс, нация, государство. Впрочем, подобных возражений почему-то не вызывают ни такие мысли, что «Россией привнесено в мир больше зла, чем любой другой страной», ни раздающиеся в последнее время в США требования (еврейских авторов) больше освещать вклад (разумеется, положительный) евреев в американскую культуру (тоже ведь суждение о целой нации!).
Главное же, никакого отрицания индивидуальности здесь не происходит. Мы, например, привели выше аргументы в пользу того, что разбираемая нами русофобская литература находится под сильным влиянием еврейских националистических чувств. Но ведь не все же евреи принимают в этой литературе участие! Есть и такие, которые против нее возражают (некоторых из них мы называли выше). Так что здесь вполне остается свобода проявления своей индивидуальности и ни на кого не возлагается ответственность за действия, им не совершенные.
Раз уж мы произнесли слово «ответственность», то позволим себе еще одно разъяснение. В этой работе мы вообще отказываемся от всяких «оценочных суждений», от постановки вопроса «кто виноват?» (и насколько). Дальше мы попытаемся лишь понять: что же происходило? Как отразилась на истории нашей страны та роль, которую некоторые слои еврейства играли в течение «революционного века» — от середины XIX до середины ХХ века?

8. ЕВРЕЙСКОЕ ВЛИЯНИЕ В «РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ВЕК»

В конце XIX века устойчивая, замкнутая жизнь религиозных общин, объединяющих почти всех живших в России евреев, стала быстро распадаться. Молодежь покидала религиозные школы и патриархальный кров и вливалась в русскую жизнь — экономику, культуру, политику, — все больше влияя на нее. К началу ХХ века это влияние достигло такого масштаба, что стало весомым фактором русской истории. Если оно было велико и в экономике, то особенно бросалось в глаза во всех течениях, враждебных тогдашнему жизненному укладу. В либерально-обличительной прессе, в левых партиях и террористических группах евреи, как по их числу, так и по их руководящей роли, занимали положение, совершенно несопоставимое с их численной долей в населении.
«...Факт безусловный, который надлежит объяснить, но бессмысленно и бесцельно отрицать», — писали об этом объективные еврейские наблюдатели (цитированный выше сборник «Россия и евреи»).
Естественно, что весь процесс особенно обострился, когда разразилась революция. В том же сборнике читаем:
«Теперь еврей — во всех углах, на всех ступенях власти. Русский человек видит его и во главе первопрестольной Москвы, и во главе Невской столицы, и во главе армии, совершеннейшего механизма самоистребления. Он видит, что проспект св. Владимира носит славное имя Нахимсона, исторический Литейный проспект переименован в проспект Володарского, а Павловск — в Слуцк. Русский человек видит теперь еврея и судьей и палачом...»
Тем не менее мысль, что «революцию делали одни евреи», бессмыслица, выдуманная, вероятно, лишь затем, чтобы ее было проще опровергнуть. Более того, я не вижу никаких аргументов в пользу того, что евреи вообще «сделали» русскую революцию, то есть были ее инициаторами, хотя бы в виде руководящего меньшинства.
Если начинать историю революции с Бакунина, Герцена и Чернышевского, то в их окружении не было никаких евреев, а Бакунин вообще относился к евреям с антипатией. Когда возникли первые революционные прокламации («К молодой России» и др.), в период «хождения в народ» и когда после его неудачи произошел поворот к террору, евреи в революционном движении были редким исключением. В самом конце 70-х годов в руководстве «Народной воли» было несколько евреев (Гольденберг, Дейч, Зунделевич, Геся Гельфман), что после убийства Александра II привело ко взрывам народного возмущения, направленного против евреев. Но как слабо было влияние евреев в руководстве организации, показывает то, что «Листок «Народной воли» ОДОБРИЛ эти беспорядки, объяснив их возмущением народа против евреев-эксплуататоров. К концу 80-х годов положение несколько изменилось. Согласно сводке, составленной министерством внутренних дел, среди известных ему политических эмигрантов евреи составляли немного более трети — 51 из 145. Только после создания партии эсеров евреи образовали прочное большинство в руководстве этого движения. Вот, например, краткая история Боевой организации эсеров: ее создал и ею с 1901-го по 1903-й руководил Гершуни, с 1903-го по 1906-й Азев, (21) с 1906-го по 1907-й — Зильберберг. После этого во главе встал Никитенко, но через два месяца был арестован, а в 1908 году она была распущена (когда выяснилась роль Азева). Обильный материал в этом отношении дают донесения Азева, позже опубликованные. В одном из них он перечисляет членов заграничного комитета: Гоц, Чернов, Шишко, супруги Левиты, жена Гоца, Миноры, Гуревич и жена Чернова, а в другом — «узкий круг руководителей партии»: Мендель, Виттенберг, Левин, Левит и Азев. Аналогичную эволюцию мы видим и в социал-демократии. Идея, что не крестьяне, а рабочие могут стать главной революционной силой, была высказана применительно к России не евреями, а Якубовичем и особенно Плехановым, который начал пересадку марксизма на русскую почву. В социал-демократии сначала гораздо больше евреев было среди меньшевиков, чем среди большевиков (в заметка о V съезде РСДРП Сталин писал, что в меньшевистской фракции подавляющее большинство составляли евреи, а в большевистской — русские, и приводил известную «шутку», что неплохо бы устроить в русской социал-демократии небольшой еврейский погром), к большевикам еврейские силы стали приливать только перед самым октябрьским переворотом и особенно вслед за ним — от меньшевиков, из Бунда (многие руководители Бунда перешли в большевистскую партию), из беспартийных. После переворота несколько дней главой государства был Каменев, потом до своей смерти — Свердлов. Во главе армии стоял Троцкий, во главе Петрограда — Зиновьев, Москвы — Каменев, Коминтерн возглавлял Зиновьев, Профинтерн А. Лозовскнй (Соломон Дризо), во главе комсомола стоял Оскар Рывкин, вначале — несколько месяцев — Ефим Цетлин и т. д.
Положение в 30-е годы можно представить себе, например, по спискам, приведенным в книге Дикого. Если в самом верховном руководстве число еврейских имен уменьшается, то в инстанциях пониже влияние расширяется, уходит вглубь. В ответственных наркоматах (ОГПУ, иностранных дел, тяжелой промышленности) в руководящей верхушке (наркомы, их заместители, члены коллегии) евреи занимали доминирующее положение, составляли заведомо больше половины. В некоторых же областях руководство почти сплошь состояло из евреев.
Но это все лишь количественные оценки, Каков же был характер того влияния, которое оказало на ту эпоху столь значительная роль радикального еврейства? Бросается в глаза особенно большая концентрация еврейских имен в самые болезненные моменты среди руководителей и исполнителей акций, которые особенно резко перекраивали жизнь, способствовали разрыву исторических традиций, разрушению исторических корней.
Например, из большинства мемуаров времен гражданской войны возникает странная картина: когда упоминаются деятели ЧК, поразительно часто всплывают еврейские фамилии — идет ли речь о Киеве, Харькове, Петрограде, Вятке или Туркестане. И это в то время, когда евреи составляли всего 1-2 процента населения Советской России! Так, Шульгин приводит список сотрудников Киевской ЧК: в нем почти исключительно еврейские фамилии. И рассказывает о таком примере ее деятельности: в Киеве до революции был «Союз русских националистов» — его членов расстреливали по спискам.
Особенно же ярко эта черта выступает в связи с расстрелом Николая II и его семьи. Ведь речь шла не об устранении претендентом на престол своего предшественника — вроде убийства Петра III или Павла I. Николай II был расстрелян именно как царь, этим ритуальным актом подводилась черта под многовековой эпохой русской истории, так что сравнивать это можно лишь с казнью Карла I в Англии или Людовика ХVI во Франции. Казалось бы, от такого болезненного, оставляющего след во всей истории действия представители незначительного этнического меньшинства должны были бы держаться как можно дальше. А какие имена мы встречаем? Лично руководил расстрелом и стрелял в царя Яков Юровский, председателем местного Совета был Белобородов (Вайсбарт), а общее руководство в Екатеринбурге осуществлял Шая Голощекин. Картина дополняется тем, что на стене комнаты, где происходил расстрел, было обнаружено написанное (по-немецки) двустишие из стихотворения Гейне о царе Валтасаре, оскорбившем Иегову и убитым за это. (22) Или вот другая эпоха: состав верхушки ОГПУ в период раскулачивания и Беломорканала, в переломный момент нашей истории когда решалась судьба крестьянства (он приведен в книге одного английского исследователя, вовсе не желающего подчеркнуть национальный аспект): председатель Ягода (Игуда), заместители — Агранов, Трилиссер, позже Фриновский; начальник оперотдела — Залович, позже Паукер; начальник ГУЛАГа — Матвей Берман, потом Френкель; политотдела — Ляшков; хозяйственный отдел Мирнов: спецотдел — Гай, иностранный отдел — начальник Слуцкий, заместитель — Борис Берман и Шпилгельгласс; транспортный отдел — Шанин. А когда Ягоду сменил Ежов, его заместителями были Берман и Фриновский. Или, наконец, уничтожение Православной Церкви: в 20-е годы им руководил Троцкий (при ближайшем помощнике Шпицберге), а в 30-е Емельян Ярославский (Миней Израилевич Губельман). Тот период, когда кампания приняла уже грандиозный размах, освещается в самиздатском письме покойного украинского академика Белецкого. Он, например, приводит список основных авторов атеистической (то есть почти исключительно антиправославной) литературы: Емельян Ярославский (Губельман), Румянцев (Шнайдер), Кандидов (Фридман), Захаров (Эдельштейн), Ранович, Шахнович, Скворцов-Степанов, а в более позднее время — Ленцман и Менкман.
Самая же роковая черта всего этого века, которую можно отнести за счет все увеличивающегося еврейского влияния, заключалась в том, что часто либеральная, западническая или интернационалистическая фразеология прикрывала антинациональные тенденции. (Конечно, вовлеченными в это оказались и многие русские, украинцы, грузины.) Тут — кардинальное отличие от французской революции, в которой евреи не играли никакой роли. Там «патриот» — был термин, обозначающий революционера, у нас — контрреволюционера, его можно было встретить и в смертном приговоре: расстрелян как заговорщик, монархист и патриот. И в России эта черта появилась не сразу. В мышлении Бакунина были какие-то национальные элементы, он мечтал о федерации анархически-свободных славянских народов. Та приманка, которая заманивала большинство молодежи в революцию, была любовь и сострадание к народу, то есть тогда — к крестьянству. Но рано началась и обратная тенденция. Так, Л. Тихомиров рассказывает о В. А. Зайцеве (мы уже цитировали его в №4, например, что «рабство в крови русских»): «Еврей, интеллигентный революционер, он с какой-то бешеной злобой ненавидел Россию и буквально проклинал ее, так что противно было читать. Он писал, например: «сгинь, проклятая». О Плеханове Тихомиров пишет, что он «носил в груди неистребимый русский патриотизм». И вот, вернувшись после февральской революции в Россию, он обнаружил, что его былое влияние испарилось. У Плеханова просто не повернулся бы язык воскликнуть, как Троцкий: «Будь проклят патриотизм!» Это «антипатриотическое» настроение господствовало в 20-е и 30-е годы, Зиновьев призывал тогда «подсекать головку нашего русского шовинизма», «каленым железом прижечь всюду, где есть хотя бы намек на великодержавный шовинизм»; Яковлев (Эпштейн) сетовал, что «через аппарат проникает подлый великодержавный русский шовинизм». Что же понималось под «великодержавным шовинизмом» и что означала борьба с ним? Бухарин разъяснял: «... мы в качестве бывшей великодержавной нации должны (...) поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям». Он требовал поставить русских «в положение более низкое по сравнению с другими...». Сталин же раз за разом, начиная с Х съезда и кончая ХVI, декларировал, что «великодержавный шовинизм» является главной опасностью в области национальной политики. Тогда термин «РУСОПЯТ» был вполне официальным, его можно было встретить во многих речах тогдашних деятелей. «Антипатриотическое» настроение пропитало и литературу. Безыменский мечтал:

О, скоро ли рукою жесткой
Расеюшку с пути столкнут?!

Эта тема варьировалась до бесконечности :

Русь! Сгнила? Умерла? Подохла?
Что же! Вечная память тебе.

Или:

Я предлагаю Минина расплавить,
Пожарского.
Зачем им пьедестал?
Довольно нам
Двух лавочников славить
Их за прилавками
Октябрь застал.
Случайно им
Мы не свернули шею,
Я знаю, это было бы под стать,
Подумаешь,
Они спасли Расею!
А может, лучше было б не спасать?

Занятие русской историей включало в себя как обязательную часть выливание помоев на всех, кто играл какую-то роль в судьбах России — даже за счет противоречия с убеждениями самих исследователей: ибо был ли, например, Петр Великий сифилитиком или гомосексуалистом, это ведь не оказывало никакого влияния на «торговый капитал», «выразителем интересов которого он являлся». Через литературу и школу это настроение проникло и в души нынешних поколений — и вот, например, Л. Плющ называет Кутузова «реакционным деятелем»!
Здесь уместно рассмотреть часто выдвигаемое возражение: евреи, принимавшие участие в этом течении, принадлежали к еврейству лишь по крови, но по духу они были интернационалистами; то, что они были евреями, никак не влияло на их деятельность. Но ведь Сталина, например, те же авторы объявляют «продолжателем политики русского царизма», хотя в своих речах он неустанно обличал «великодержавный шовинизм». Если они не верят на слово Сталину, то почему же верят Троцкому и считают его чистым интернационалистом? Именно эту точку зрения имеет, конечно, в виду Померанц, когда пишет, что если считать Троцкого евреем, то Врангеля надо считать немцем. Кем же они в действительности были? «Этот вопрос кажется мне неразрешимым», — говорит Померанц. В то же время, по крайней мере в отношении Троцкого, положение не представляется столь безнадежным. Например, в одной из его биографий читаем:
«Судя по всему, рационалистический подход к еврейскому вопросу, которого требовал от него исповедуемый им марксизм, никак не выражал его подлинных чувств. Кажется даже, он был «одержим» по-своему этим вопросом; он писал о нем чуть ли не больше, чем любой другой революционер».
Как раз сравнение с Врангелем поучительно: заместителем Троцкого был Эфраим Склянский, а Врангеля — генерал Шатилов, отнюдь не немец. И неизвестно признаков какой-либо особой симпатии к Врангелю, стремления его реабилитировать со стороны немецких публицистов, в то время как с Троцким дело обстоит не так: например, тот же Померанц сравнивает трудармии Троцкого с современной посылкой студентов на картошку! Тогда как сам Троцкий пользовался совсем другим сравнением — с крепостным правом, которое он объявлял вполне прогрессивным для своего времени. Или В. Гроссман в романе «Все течет», развенчивая и Сталина и Ленина, пишет: «блестящий», «бурный, великолепный», «почти гениальный Троцкий». (23)
Не только этот пример Померанца неудачен, но можно привести много примеров того, что как либеральные, так и революционные деятели еврейского происхождения находились под воздействием мощных националистических чувств. (Конечно, из этого не следует, что так было со всеми.) Например, Винавер — один из самых влиятельных руководителей конституционно-демократической («кадетской») партии, после революции превратился в активнейшего сиониста. Или возьмем момент, когда создавалась партия эсеров. В воспоминаниях один из руководящих деятелей того времени (позже — один из вождей Французской компартии) Шарль Раппопорт пишет:
«Хаим Житловский, который вместе со мной основал в Берне «Союз русских социалистов-революционеров», из которого выросла в дальнейшем партия эсеров... (24) Этот пламенный и искренний патриот убеждал меня дружески: будь кем хочешь — социалистом, коммунистом, анархистом и так далее, но в первую очередь будь евреем, работай среди евреев, еврейская интеллигенция должна принадлежать еврейскому народу».
Взгляды самого Раппопорта таковы: «Еврейский народ — носитель всех великих идей единства и человеческой общности в истории... Исчезновение еврейского народа будет обозначать гибель человечества, окончательное превращение человека в дикого зверя».
Очень трудно представить себе, чтобы деятельность таких политиков (в качестве ли кадетов, эсеров или французских коммунистов) не отражала их национальных чувств. Следы этого можно действительно увидеть, например, в истории партии эсеров. Так, два самых знаменитых террористических акта, потребовавших наибольшего напряжения сил Боевой организации, были направлены против Плеве и великого князя Сергея Александровича, которых молва обвиняла в антисемитизме. (Плеве считался ответственным за Кишиневский погром; ходила даже легенда, что он хотел выселить евреев в гетто; вел. кн. Сергей Александрович, будучи московским генерал-губернатором, восстановил некоторые ограничения на проживание евреев в Московской губернии, отмененные раньше). Зубатов вспоминал, что в разговоре с ним Азев «трясся от злобы и ненависти, говоря о Плеве, которого он считал ответственным за Кишиневский погром». (25)
О том же свидетельствует и Ратаев. Один из руководителей партии эсеров — Слетов — рассказывает в своих воспоминаниях, как реагировали вожди партии в Женеве на весть об убийстве Плеве: «Несколько минут стояло столпотворение. Некоторые мужчины и женщины впали в истерику. Большинство присутствующих обнимались. Со всех сторон раздавались крики радости. Я, как сейчас, вижу Н., стоявшего немного в стороне: он разбил стакан с водой об пол, заскрежетал зубами и вскричал: «Это за Кишинев!»
Вот другой пример. Советский историк М. Н. Покровский рассказывает:
«... я знал, что еще в 1907 году кадетская газета «Новь» в Москве субсидировалась некоторого рода синдикатом еврейской буржуазии, которая больше всего заботилась о национальной стороне дела и, находя, что газета недостаточно защищает интересы евреев, приходила к нашему большевистскому публицисту М. Г. Лунцу и предлагала ему стать редактором газеты. Он был крайне изумлен, говоря: Как же — ведь газета кадетская, а я большевик. Ему говорят: Это все равно. Мы думаем, что ваше отношение к национальному вопросу более четко».
Мысль, что политический переворот может быть инструментом для достижения национальных целей, не чужда еврейскому сознанию. Так, Витте рассказывает, что, когда он в 1905 году вел в Америке переговоры о заключении мирного договора с Японией, к нему пришла «делегация еврейских тузов», в том числе Яков Шифф, «глава еврейского финансового мира в Америке». Их волновал вопрос о положении евреев в России. Слова Витте, что «предоставление сразу равноправия принесет больше вреда, чем пользы», «вызвали со стороны Шиффа резкое возражение». Шульгин приводит, со ссылкой на первоисточник, версию одного из еврейских участников этой встречи о том, в чем заключалось «возражение» Шиффа. По его словам, Шифф сказал: «... в таком случае революция воздвигнет республику, при помощи которой права будут получены».
В качестве продолжения этой истории можно привести другую, имевшую место в 1911-1912 гг. В эти годы в Америке разыгралась бурная кампания протеста против того, что, согласно тогдашним русским законам, въезд американских евреев в Россию был ограничен. Требовали разрыва русско-американского торгового договора 1832 года. (Договор и был расторгнут, совершенно так же, как в наши дни торговый договор не был подписан из-за того, что был ограничен выезд евреев из СССР в США.) Выступая на митинге, министр продовольствия Герман Леб (вышеупомянутый Шифф был главным директором банка Кун, Леб и Ко) сказал, что расторжение договора — это хорошо, но еще лучше — переправить в Россию контрабандой оружие и послать сотню инструкторов:
«Пусть они обучат наших ребят, пусть научат их убивать угнетателей, как собак. Трусливая Россия вынуждена была уступить маленьким японцам. Она уступит и Избранному Богом Народу... Деньги помогут нам добиться этого». Таких примеров можно привести гораздо больше, они недостаточны, конечно, для того, чтобы понять, как именно влияли национальные чувства на политических деятелей-евреев, но показывают, что такое влияние во многих случаях несомненно существовало.

9. ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ

Почему случилось так, что именно выходцы из еврейской среды оказались ядром того «Малого Народа», которому выпала роковая роль в кризисную эпоху нашей истории? Мы не будем пытаться вскрыть глубинный смысл этого явления. Вероятно, основы — религиозные, связанные с верой в «Избранный Народ» и в предназначенную ему власть над миром. Какой другой народ воспитывался из поколения в поколение на таких заветах?
«...Введет тебя Господь, бог твой, в ту землю, которую Он клялся отцам твоим, Аврааму, Исааку и Иакову, дать тебе с большими и хорошими городами, которых ты не строил. И с домами, наполненными всяким добром, которых ты не наполнял, и с колодезями, высеченными из камня, которых ты не высекал, и с виноградниками и маслинами, которых ты не садил...

»

(Второзаконие, VI, 6-11)

«Тогда сыновья иноземцев будут строить стены твои, и цари их — служить тебе; ибо во гневе Моем Я поражал тебя, но в благоволении Моему буду милостив к тебе.
И будут всегда отверсты врага твои, не будут затворяться ни днем, ни ночью чтобы приносимо было к тебе достояние народов и приводимы были цари их,
Ибо народ и царства, которые не захотят служить тебе, погибнут, и такие народы совершенно истребятся».

(Исаия, 60, 10-12)

«И придут иноземцы, и будут пасти стада ваши; и сыновья чужестранцев будут вашими земледельцами и вашими виноградарями».

(Исаия, 61, 5)

«И будут цари питателями твоими, и царицы их кормилицами твоими; лицом до земли будут кланяться тебе и лизать прах ног твоих...

»

(Исаия, 49, 23)

У кого можно встретить подобные чувства?
«О прочих же народах, происшедших от Адама, Ты сказал, что они ничто, но подобны слюне, и все множество их Ты уподобил каплям, каплющим из сосуда».

(III кн. Ездры, 6, 56)

«Если для нас создан век сей, то почему не получаем мы наследия с веком? И доколе это?

»

(III кн. Ездры, 6, 59) (26)

Именно это мировоззрение «Избранного Народа» явилось прототипом идеологии «Малого Народа» во всех его исторических воплощениях (что особенно ясно видно на примере пуритан, пользовавшихся даже той же терминологией — из новейших авторов ею пользуется Померанц).
Однако здесь я укажу только на самую очевидную причину почти двухтысячелетнюю изоляцию и подозрительное, враждебное отношение к окружающему миру. Конечно, встает также вопрос о причинах и смысле этой изоляции. Например, такой тщательный и объективный исследователь, как Макс Вебер, считает, что изоляция еврейства была не вынужденной, а добровольно избранной, задолго до разрушения Храма. В этом с ним соглашается и советский историк С. Лурье в работе «Антисемитизм в древнем мире». Он полагает, что в эпоху, предшествующую разрушению Храма, большинство евреев уже жило в диаспоре, а Иудея играла роль культового и национального центра (очевидно, несколько напоминая современное государство Израиль).
Но чтобы не углубляться в эту цепь загадок, мы примем за данное ее конечное звено — рассеяние и изоляцию. Двадцать веков было прожито среди чужих народов в полной изоляции ото всех влияний внешнего мира, воспринимаемого как «трефа», источник заразы и греха. Хорошо известны высказывания Талмуда и комментариев к нему, в которых с разных точек зрения разъясняется, что иноверца (акума) нельзя рассматривать как человека: по этой причине не следует бояться осквернить их могилы; в случае смерти слуги-акума не следует обращаться с утешением к его господину, но выразить надежду, что Бог возместит его убыток — как в случае падежа скота; по той же причине брак с акумом не имеет силы, его семя — все равно что семя скота, акумы — это животные с человеческими лицами и т. д. и т. п. Тысячи лет каждый год в праздник Пурим праздновалось умерщвление евреями 75000 их врагов, включая женщин и детей, как это описано в книге Эсфири. И празднуется до сих пор — в Израиле по этому поводу происходит веселый карнавал! Для сравнения представим себе, что католики ежегодно праздновали бы ночь св. Варфоломея! Сошлюсь, наконец, на источник, который уж никак нельзя заподозрить во враждебности к евреям: известный сионист, друг и душеприказчик Кафки, Макс Брод в своей книге о Рейхлине сообщает об известной ему еврейской молитве против иноверцев с призывами к Богу лишить их надежды, разметать, низринуть, истребить в одно мгновение и «в наши дни». Можно представить себе, какой неизгладимый след должно было оставить в душе такое воспитание, начинавшееся с детства, и жизнь, прожитая по таким канонам, и так из поколения в поколение — 20 веков!
Какое отношение к окружающему населению могло возникать на этой почве, можно попытаться восстановить по мелким черточкам, разбросанным во многих источниках. Например, в своем дневнике молодой Лассаль, не раз негодуя по поводу угнетенного положения евреев, говорит, что мечтал бы встать во главе их с оружием в руках. В связи со слухами о ритуальных убийствах он пишет:
«Тот факт, что во всех уголках мира выступают с подобными обвинениями, мне кажется, предвещает, что скоро наступит время, когда мы действительно освободимся пролитием христианской крови. Игра началась, и дело за игроками».
Если еще принять во внимание злобность и злопамятность, которые видны на каждой странице этого дневника, то легко представить себе, что такие переживания должны были оставить след на всю жизнь.
Или Мартов (Цедербаум), вспоминая страх, испытанный в трехлетнем возрасте при ожидании погрома (толпа была разогнана казаками еще до того, как дошла до дома Цедербаумов), задумывается: «Был бы я тем, чем стал, если бы на пластической юной душе российская действительность не поспешила запечатлеть своих грубых перстов и под покровом всколыхнутой в детском сердце жалости заботливо схоронить семена спасительной ненависти?»
Более явные свидетельства можно найти в литературе. Например, «спасительная ненависть» широко разлита в стихах еврейского поэта, жившего в России, — Х. Бялика:

Пусть сочится как кровь неотмщенная в ад,
И да роет во тьме и да точит как яд,
Разъедая столпы мирозданья.

«Да станет наша скорбь,
как кость у злого пса,
В гортани мира ненасытной;
И небо напоит, и всю земную гладь,
И степь, и лес отравой жгучей,
И будет с нами жить, и цвесть,  и увядать,
И расцветать еще могучей»;

«Я для того замкнул в твоей гортани,
О человек, стенание твое;
Не оскверни, как те, водой рыданий
Святую боль святых твоих страданий,
Но береги нетронутой ее.
Лелей ее, храни дороже клада
И замок ей построй в твоей груди,
Построй оплот из ненависти ада —
И не давай ей пищи кроме яда
Твоих обид и ран твоих и жди,
И возрастет взлелеянное семя,
И жгучий даст и полный яду плод
И в грозный день, когда свершится время,
Сорви его — и брось его в народ!»

«Из бездны Авадонна вознесите песнь о Разгроме,
Что, как дух ваш, черна от пожара,
И рассыпьтесь в народах,  и все в проклятом их доме
Отравите удушьем угара;
И каждый да сеет по нивам их семя распада
Повсюду, где ступит и станет.
Если только коснется чистейшей из лилий их сада,
Почернеет она и завянет;
И если ваш взор упадет на мрамор их статуй
Треснут, разбиты надвое;
И смех захватите с собой,  горький проклятый,
Чтоб умерщвлять все живое».

Презрение и брезгливость к русским, украинцам, полякам, как к существам низшего типа, недочеловекам, ощущается почти в каждом рассказе «Конармии» И. Бабеля. Полноценный человек, вызывающий у автора уважение и сочувствие, встречается там только в образе еврея. С нескрытым отвращением описывается, как русский отец режет сына, а потом второй сын — отца («Письмо»), как украинец признается, что не любит убивать, расстреливая, а предпочитает затаптывать насмерть ногами («Жизнеописание Павличенка, Матвея Родионыча»). Но особенно характерен рассказ «Сын Рабби». Автор едет в поезде вместе с отступающей армией.
«И чудовищная Россия, неправдоподобная, как стадо платяных вшей, затопала лаптями по обе стороны вагонов. Тифозное мужичье катило перед собой привычной гроб солдатской смерти. Оно прыгало на подножки нашего поезда и отваливалось, сбитое прикладами».
Но тут автор видит знакомое лицо: «И я узнал Илью, сына житомирского рабби». (Автор заходил к раввину в вечер перед субботой — хоть и политработник Красной Армии — и отметил «юношу с лицом Спинозы» — рассказ «Гидали».) Его, конечно, сразу приняли в вагон редакции. Он был болен тифом, при последнем издыхании и там же, в поезде, умер, «Он умер, последний принц, среди стихов, филактерий и портянок. Мы похоронили его на забытой станции. И я — едва вмещающий в древнем теле бури моего воображения, — я принял последний вздох моего брата».
Холодное отстранение от окружающего народа часто передают стихи Э. Багрицкого, в стихотворении же «Февраль» прорывается крайняя ненависть. Герой становится после революции помощником комиссара:

Моя иудейская гордость пела,
Как струна, натянутая до отказа...
Я много дал бы, чтобы мой пращур
В длиннополом халате и лисьей шапке,
Из-под которых седой спиралью
Спадали пейсы и перхоть тучей
Взлетает над бородой квадратной...
Чтоб этот пращур признал потомка
В детине, стоящем подобно башне
Над летящими фарами и штыками
Грузовика, потрясшего полночь.

Однажды во время налета на подозрительный дом автор узнает девушку, которую он видел еще до революции, она была гимназисткой, часто проходила мимо него, а он вздыхал, не смея к ней подойти. Однажды попытался заговорить, но она его прогнала... Сейчас она стала проституткой...

Я — Ну, что! Узнали? Тишина.
— Сколько дать вам за сеанс? И тихо,
Не раздвинув губ, она сказала:
— Пожалей меня! Не надо денег...
Я швырнул ей деньги,
Я ввалился,
Не стянув сапог, не сняв кобуры,
Не расстегнув гимнастерки,
Я беру тебя за то, что робок
Был мой век, за то, что я застенчив,
За позор моих бездомных предков,
За случайной птицы щебетанье!
Я беру тебя как мщенье миру,
Из которого не мог я выйти!
Принимай меня в пустые недра,
Где трава не может завязаться,
Может быть, мое ночное семя
Оплодотворит твою пустыню.

Мне кажется, пора бы пересмотреть и традиционную точку зрения на романы Ильфа и Петрова. Это отнюдь не забавное высмеивание пошлости эпохи нэпа. В мягкой, но четкой форме в них развивается концепция, составляющая, на мой взгляд, их основное содержание. Действие их как бы протекает среди обломков старой русской жизни, в романах фигурируют дворяне, священники, интеллигенты — все они изображены как какие-то нелепые, нечистоплотные животные, вызывающие брезгливость и отвращение. Им даже не приписывается каких-то черт, за которые можно было бы осудить человека. На них вместо этого ставится штамп, имеющий целью именно уменьшить, если не уничтожить, чувство общности с ними как с людьми, оттолкнуть от них чисто физиологически: одного изображают голым, с толстым отвисшим животом, покрытым рыжими волосами; про другого рассказывается, что его секут за то, что он не гасит свет в уборной... Такие существа не вызывают сострадания, истребление их — нечто вроде веселой охоты, где дышится полной грудью, лицо горит и ничто не омрачает удовольствия.
Эти чувства, пронесенные еще одним поколением, дожили до наших дней и часто прорываются в песнях бардов, стихах, романах и мемуарах. Бурный взрыв тех же эмоций можно наблюдать в произведениях недавних эмигрантов. Вот, например, стихотворение недавно эмигрировавшего Д. Маркиша, напечатанное уже в Израиле в журнале «Сион»:

Я говорю о нас, сынах Синая,
О нас, чей взгляд иным теплом согрет.
Пусть русский люд ведет тропа иная,
До их славянских дел нам дела нет.
Мы ели хлеб их, но платили кровью.
Счета сохранены, но не подведены.
Мы отомстив — цветами в изголовье
Их северной страны.
Когда сотрется лаковая проба,
Когда заглохнет красных криков гул,
Мы станем у березового гроба
В почетный караул...

В статье, опубликованной в другом израильском журнале, читаем:
«Народу «богоносцу» мало огромной конформированной страны, ему нужна также жемчужина, т. е. Святая Земля... Ему хочется этой недоступной ему святости, и хотя он сам — погрязший в презрении к самому себе и ко всем остальным, даже не знает, что ему с этой святостью делать, потому что в его язычески-христианском представлении святость не живая и не может освятить мир, он все ждет своего часа самодура-палача. И в его темном инстинкте это вызывало и вызывает чудовищные порывы ненависти к Израилю — носителю святости живой». (27)
Под конец приведем выдержку из журнала, издающегося на русском языке в Торонто:
«Не премолчи, Господи, вступись за избранных твоих, не ради нас, ради клятвы твоей отцам нашим — Аврааму, Исааку и Якову. Напусти на них Китайца, чтобы славили они Мао и работали на него, как мы на них. Господи, да разрушит Китаец все русские школы и разграбит их, да будут русские насильно китаизированы, да забудут они свой язык и письменность. Да организует он им в Гималаях Русский национальный округ».
Часто приходится слышать такой аргумент: многие поступки и чувства евреев можно понять, если вспомнить, сколько они испытали. Например, некоторые стихи Бялика написаны под впечатлением погромов, у Д. Маркиша отец расстрелян при Сталине по «процессу сионистов», другие помнят черту оседлости, процентную норму или какие-то более поздние обиды. Здесь надо еще раз подчеркнуть, что мы не собираемся в этой работе никого судить, обвинять или оправдывать. Сама постановка такого вопроса вряд ли имеет смысл: оправдывает ли унижение немцев по Версальскому миру национал-социализм? Мы хотели бы только представить себе, что происходило в нашей стране, какие социальные и национальные факторы и как на ее историю влияли.
Начиная с пореформенных 60-х годов в России у всех на устах появилось слово «революция». Это был явный признак приближающегося кризиса. И как другой его признак — стал формироваться «Малый Народ» со всеми присущими ему чертами. Создавался новый тип людей, вроде молодого человека (о нем рассказывает Тихомиров), с гордостью произносившего: «Я отщепенец», или Ишутинского кружка «Ад», в программе которого стояло: «Личные радости заменить ненавистью и злом — и с этим научиться жить». Но можно понять, какая это была мучительная операция, как трудно было отрывать человека от его корней, как бы выворачивать наизнанку, как для этого надо было осторожно, шаг за шагом посвящать его в новое учение, подавлять силой авторитетов. И насколько проще все было с массой еврейской молодежи, не только не связанной общими корнями с этой страной и народом, но и воспринявшей с самого детства враждебность именно к этим корням; когда враждебная отчужденность от духовных основ окружающей жизни усваивалась не из книг и рефератов, а впитывалась с раннего детства, часто совершенно бессознательно, из интонаций в разговорах взрослых, из случайно услышанных и запомнившихся на всю жизнь замечаний! И хотя чувства, отразившиеся в приведенных выше отрывках, вероятно, испытывали далеко не все евреи, но именно то течение, которое было ими проникнуто, с неслыханной энергией вторгалось в жизнь и смогло оказать на нее особенно сильное и болезненное влияние.
Надо признать, что кризис нашей истории протекал в совершенно уникальный момент. Если бы в то время, когда он разразился, евреи вели такой изолированный образ жизни, как, например, во Франции во время Великой революции, то они и не оказали бы заметного влияния на его течение. С другой стороны, если бы жизнь местечковых общин стала разрушаться гораздо раньше, то, возможно, успели бы окрепнуть какие-то связи между евреями и остальным населением, отчужденность, вызванная двухтысячелетней изоляцией, не была бы так сильна. Кто знает, сколько поколений нужно, чтобы стерлись следы двадцативековой традиции? — но нам практически не было дано ни одного, прилив евреев в террористическое движение почти точно совпал с «эмансипацией», началом распада еврейских общин, выходом из изоляции. Пинхус Аксельрод, Геся Гельфман и многие другие руководители террористов происходили из таких слоев еврейства, где вообще нельзя было услышать русскую речь. С узелком за плечами отправлялись они изучать «гойскую науку» и скоро оказались среди руководителей движения. Совпадение двух кризисов оказало решающее воздействие на характер той эпохи. Вот как это виделось еврейским наблюдателям (все по той же книге «Россия и евреи»):
«И, конечно, не случайно то, что евреи, так склонные к рационалистическому мышлению, не связанные в своем большинстве никакими традициями с окружающим их миром, часто в этих традициях видевшие не только бесполезный, но и вредный для развития человечества хлам, оказались в такой близости к этим революционным идеям».
И как закономерное следствие:
«Поражало нас то, чего мы всего менее ожидали встретить в еврейской среде: жестокость, садизм, насильничание, казалось, чуждые народу, далекому от физической воинственной жизни, вчера еще не умевшие владеть ружьем, сегодня оказались среди начальствующих головорезов».
Эта примечательная книга кончается словами:
«Одно из двух: либо иностранцы без политических прав, либо русское гражданство, основанное на любви к родине. Третьей возможности нет».
Но нашлось течение, выбравшее именно третий, «невозможный», с точки зрения автора, путь. Не только нелюбовь к родине, а полная отчужденность, активная враждебность ее духовным началам и не только не отказ от политических прав, но напряжение всей воли и сил для воздействия на жизнь страны. Такое соединение оказалось поразительно эффективно; оно создало «Малый Народ», который по своей действенности превзошел все другие варианты этого явления, возникшие в Истории.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы видим, что сегодняшняя ситуация уходит корнями далеко в прошлое. На традиции двухтысячелетней изоляции накладываются страшные реминисценции более близкого прошлого, они давят на современное сознание, которое стремится вытолкнуть их, переориентировать возникающие на их основе чувства. Так создается тот болезненный национальный комплекс, на счет которого надо, по-видимому, отнести самые резкие обертоны в современной литературе «Малого Народа», раздраженные выпады против русских и русской истории.
Но для нас — русских, украинцев, белорусов... — этот сгусток больных вопросов жгуче современен, никак не сводится только к оценке нашей истории. Трагичнее всего он проявляется в положении молодежи. Не находя точек зрения, которые помогли бы ей разобраться в проблемах, выдвигаемых жизнью, она надеется найти свежие мысли, узнать новые факты — из иностранного радио. Или старается добыть билет в модный театр с ореолом независимости, чтобы с его подмостков услышать слово правды. В любом случае крутит пленки с песенками Галича и Высоцкого, Но отовсюду на нее льется, ей навязывается как вообще единственно мыслимый взгляд та же идеология «Малого Народа»: надменно-ироническое, глумливое отношение ко всему русскому, даже к русским именам; концепция — «в этой стране всегда так было и быть ничего хорошего не может», образ России — «Страны дураков». (28)
И перед этой отточенной, проверенной на практике, усовершенствованной долгим опытом техникой обработки мозгов растерянная молодежь оказывается АБСОЛЮТНО БЕЗЗАЩИТНОЙ. Ибо ведь никто из тех, кто мог бы быть для нее авторитетом, ее не предупредит, что она имеет дело просто с новым вариантом пропаганды — хоть и очень ядовитой, но покоящейся на более чем хрупкой фактической основе.
Но нашем горизонте опять вырисовывается зловещий силуэт «Малого Народа». Казалось бы, наш исторический опыт должен выработать против него иммунитет, обострить наше зрение, научить различать этот образ — но боюсь, что не научил. И понятно почему: была разорвана связь поколений, опыт не передавался от одних и другим. Вот и сейчас мы под угрозой, что наш опыт не станет известен следующему поколению.
Зная роль, которую «Малый Народ» играл в истории, можно представить себе, чем чревато его новое явление: реализуются столь отчетливо провозглашенные идеалы — утверждение психологии «перемещенного лица», жизни без корней, «хождение по воде», то есть ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РАЗРУШЕНИЕ РЕЛИГИОЗНЫХ И НАЦИОНАЛЬНЫХ ОСНОВ ЖИЗНИ. И в то же время при первой возможности — безоглядно-решительное манипулирование народной судьбой. А в результате новая и последняя катастрофа, после которой от нашего народа, вероятно, уже ничего не останется. Злободневно звучит призыв, приведенный в самом конце предшествующего параграфа: сделать выбор между положением иностранцев без политических прав и гражданством, основанным на любви к родине, — он логически адресуется ко всему «Малому Народу». Каждый из тех, кого мы столько раз цитировали, от Амальрика до Янова, имеет право презирать и ненавидеть Россию, но они сверх этого хотят определить ее судьбу, составляют для нее планы и готовы взять на себя их исполнение. Такое сочетание типично в истории «Малого Народа», именно оно приносит ему успех. Оторванность от психологии «Большого Народа», неспособность понять его исторический опыт, которая в обычное время могла бы восприниматься как примитив и ущербность, в кризисных ситуациях обеспечивает возможность особенно смело резать и кроить его живое тело.
Что же мы можем противопоставить этой угрозе? Казалось бы, с мыслями можно бороться мыслями же, слову противопоставить слово. Однако дело обстоит не так просто. Уже по тем образцам литературы «Малого Народа», которые были приведены в нашей статье, можно видеть, что эта литература вовсе не результат объективной мысли, не апелляция к жизненному опыту и логике. Мы встречаемся здесь с какой-то другой формой передачи идеологических концепций, причем присущей всем историческим вариантам «Малого Народа».
Такая очень специфическая деятельность по «направлению общественного мнения» сложилась, по-видимому, уже в ХVIII веке и была описана Кошеном. Она включает, например, колоссальную, но кратковременную концентрацию общественного внимания на некоторых событиях или людях, чаще всего обличениях некоторых сторон окружающей жизни — от процесса Каласа, когда чудовищная несправедливость приговора, разоблаченная Вольтером, потрясла Европу (и про который историки заверяют, что никакой судебной ошибки вообще не было) — до дела Дрейфуса или Бейлиса. Или фабрикацию и поддержание авторитетов, основывающихся исключительно на силе гипноза. «Они создают репутации и заставляют аплодировать скучнейшим авторам и лживым книгам, если только это — свои», — говорит Кошен. Плохую пьесу можно заставить смотреть благодаря клаке. «Эта же клака, поставляемая «обществами», так прекрасно выдрессирована, что кажется искренней, так хорошо распределена в зале, что клакеры не знают друг друга, и часто каждый из зрителей принимает их за публику». «Сейчас трудно представить себе, что морализирование Мабли, политические изыскания Кондорсе, история Рейналя, философия Гельвеция, эта пустота безвкусной прозы, — могли выдержать издания, найти дюжину читателей; а между тем все их читали или по крайней мере покупали и о них говорили. Могут сказать — такова была мода. Конечно! Но как понять эту склонность к ходульности и тяжеловесности в век вкуса и элегантности?» Точно так же пониманию наших потомков будет недоступно влияние Фрейда как ученого, слава композитора Шенберга, художника Пикассо, писателя Кафки или поэта Бродского...
Таким образом, логика, факты, мысли — одни в такой ситуации бессильны, это подтверждает весь ход Истории. Только индивидуальный исторический опыт народа может помочь здесь отличить правду от лжи. Но уж если у кого такой опыт есть — то именно у нашего народа! И в этом, конечно, главный залог того, что мы сможем противостоять новому явлению «Малого Народа». Наш опыт трагический, но и глубочайший, — несомненно изменил глубинные слои народной психики. Надо, однако, его ОСОЗНАТЬ — облечь в форму, доступную не только эмоциям, но и мыслям, выработать, опираясь на него, наше отношение к основным проблемам современности. Мне представляется, что именно такова сейчас основная задача русской мысли.
Поэтому мы просто не имеем права допустить, чтобы только-только возрождающаяся тяга к осмыслению нашего национального пути была затоптана, заплевана, чтобы ее столкнули на дорогу крикливой журналистской полемики. Как же тогда защитим мы национальное сознание и особенно сознание молодежи от навязываемого комплекса обреченности, от внушаемого взгляда, что наш народ способен быть лишь материалом для чужих экспериментов?
Много столетий складывается духовный облик народа, вырабатываются органически связанные друг с другом навыки общественного существования — и только опираясь на них, историческая эволюция может создать устойчивые, естественные для этого народа формы жизни. Например, публицисты «Малого Народа» часто подчеркивают, что в русской истории большую роль играло сильное государство — и в этом они, видимо, правы. Но, значит, если, по их советам, внезапно полностью устранить каким-то образом роль государства, оставив в качестве единственных действующих в обществе сил ничем не ограниченную экономическую и политическую конкуренцию, то результатом может быть только быстрый и полный развал. Те же самые аргументы приводят к обратному выводу: что государство, по-видимому, должно еще длительный срок играть большую роль в жизни нашей страны. Какую конкретно роль — может показать только сама жизнь. Конечно, какие-то функции государства могут быть ограничены, переданы другим общественным силам. Само же по себе сильное влияние государства совсем не обязано быть пагубным — равно как не обязано быть и плодотворным, Государство способствовало закрепощению крестьян в России в ХVII-ХVIII вв., но оно же осуществило освобождение крестьян в ХIХ веке. Можно указать много примеров безусловно положительных важных действий, осуществленных благодаря сильному влиянию государства на жизнь. Например, рабочее законодательство, введенное в России в конце ХIХ — начале ХХ века, было на уровне современного западного, а если сравнивать с фазой промышленного развития страны — то сильно опережало его, было выработано гораздо быстрее. Только Англия и Германия имели более прогрессивные законы, во Франции же и в Соединенных Штатах юридическое положение рабочих было хуже. У государства, как и у других сил, действующих в жизни народа: партий, церквей, национальных течений и т.д., есть своя опасность, возможность болезненного развития (или соблазн). Для государства — это попытка подчинить своей власти души граждан. Но оно вполне может оставаться сильным, избежав этого болезненного пути. Та же картина почти со всех вопросах — всегда можно найти выход, не порывающий с исторической традицией, и только такой путь приведет к жизненному, устойчивому решению, так как он опирается на мудрость многими веками выраставших, проверявшихся, отбиравшихся и пришлифовывавшихся друг к другу черт и навыков народного организма. Конкретное осознание этой точки зрения и есть та сила, которую мы можем противопоставить «Малому Народу», которая защитит нас от него.
Тысячелетняя история выковала такие черты национального характера, как вера в то, что судьба человека и судьбы народа нераздельны в своих самых глубоких пластах и сливаются в роковые минуты истории; как связь с землей — землей в узком смысле слова, которая родит хлеб, и с Русской землей. Эти черты помогли пережить страшные испытания, жить и трудиться в условиях иногда почти нечеловеческих. В этой древней традиции заложена вся надежда на наше будущее, За нее-то и идет борьба с «Малым Народом», кредо которого угадал еще Достоевский: «Кто проклял свое прошлое, тот уже наш — вот наша формула!»
Человек родится и умирает, как правило, среди своего народа. Поэтому его окружение воспринимается им как нечто совершенно естественное и обычно не вызывает никаких вопросов. На самом же деле народ — одно из поразительнейших явлений и загадок на нашей Земле. Почему возникают эти общности? Какие силы поддерживают их веками и тысячелетиями? До сих пор все попытки ответить на эти вопросы столь явно били мимо цели, что скорее всего мы имеем здесь дело с явлением, к которому стандартные приемы «понимания» современной науки вообще неприменимы. Легче указать, зачем народы нужны людям. Принадлежность к своему народу делает человека причастным Истории, загадкам прошлого и будущего. Он может чувствовать себя не просто частичкой «живого вещества», зачем-то перерабатываемого гигантской фабрикой Природы. Он способен ощутить (чаще — подсознательно) значительность и высшую осмысленность земного бытия человечества и своей роли в нем. Аналогично «биологической среде», народ — это «социальная среда обитания» человека: чудесное творение, поддерживаемое и созданное нашими действиями, но не по нашим замыслам. Во многом оно превосходит возможности нашего понимания, но часто и трогательно-беззащитно перед нашим бездумным вмешательством. На Историю можно смотреть как на двусторонний процесс взаимодействия человека и его «среды социального обитания» — народа. Мы сказали, что дает народ человеку. Человеком же создаются силы, скрепляющие народ и обеспечивающие его существование: язык, фольклор, искусство, осознание своей исторической судьбы. Когда этот двусторонний процесс разлаживается, происходит то же, что и в природе: среда превращается в мертвую пустыню, а с нею гибнет и человек. Конкретнее, исчезает интерес человека к труду и к судьбам своей страны, жизнь становится бессмысленным бременем, молодежь ищет выхода в иррациональных вспышках насилия, мужчины превращаются в алкоголиков или наркоманов, женщины перестают рожать, народ вымирает...
Таков конец, к которому толкает «Малый Народ», неустанно трудящийся над разрушением всего того, что поддерживает существование «Большого Народа». Поэтому создание оружия духовной защиты от него — вопрос национального самосохранения. Такая задача посильна лишь всему народу. Но есть более скромная задача, которую мы можем решить только индивидуально: СКАЗАТЬ ПРАВДУ, произнести, наконец, боязливо умалчиваемые слова. Я не мог бы спокойно умереть, не попытавшись этого сделать.

ОТ РЕДАКЦИИ

Статья дается в сокращении. В целях экономии места сокращен и ее научный аппарат. Однако ставим читателей в известность, что все цитаты сверены автором по первоисточникам.
Об авторе: Игорь Ростиславович ШАФАРЕВИЧ. 1923 года рождения, математик. Член-корреспондент АН СССР, лауреат Ленинской премии, член Академии наук и искусств США, иностранный член Национальной академии наук США, Лондонского королевского общества, Германской академии Леопольдина, Национальной академии деи Линчеп (Италия), почетный доктор Парижского университета, Лауреат премии Хайнемана (ФРГ). Автор фундаментальных работ по алгебре, теории чисел и алгебраической геометрии, а также по вопросам социологии и истории. Публикуемая статья написана в начале 80-х годов, однако, как убедится читатель, она не утратила актуальности.

Примечания:
1.   Приведем самые краткие сведение об авторах тех произведений, которые будут здесь обсуждаться. Г. Померанц — советский востоковед. В сталинское время был арестован. Свои исторические общественные взгляды он излагал в сборниках работ, распространявшихся в Самиздате, а потом изданных на Западе, а также в лекциях и докладах на семинарах. Несколько его статей появилось на Западе в журналах, издаваемых на русском языке.
2.   А. Амальрик учился на историческом факультете МГУ, потом сменил ряд профессий. Вскоре после опубликования указанной выше работы был арестован и осужден на три года, а когда срок почти отбыл — вторично осужден лагерным судом. После заявления, разъясняющего его взгляды, был амнистирован и эмигрировал.
3.   В. Шрагин — кандидат философских наук. Был членом КПСС и даже секретарем своей организации. Опубликовал под различными псевдонимами ряд статей в Самизадате и за границей. За подписи под несколькими письмами протеста был исключен из партии и эмигрировал. В эмиграции участвовал в сборнике «Самосознание» и писал в эмигрантских журналах.
4.   А. Янов — кандидат философских наук и журналист. До эмиграции был членом КПСС и любимым автором журнала «Молодой коммунист». После эмиграции — профессор университета в Нью-Йорке, советолог. Опубликовал большое число работ в англо- и русскоязычных журналах и газетах.
5.   Р. Пайпс (Пипес или Пипеш) — выходец из Польши, американский историк. Считается ведущим специалистом по русской истории и советологом. Ближайший советник бывшего президента Рейгана.
6.   В отличие от Бердяева и повторяющих его мысль цитированных выше авторов современные профессиональные историки, по-видимому, эту концепцию не поддерживают. Обширная литература, посвященная этому вопросу сходится на признании того, что концепция «Москва — Третий Рим» даже в XVI веке никак не влияла на политическую мысль Московского царства, а последние ее следы обнаруживаются в XVI веке.
7.   Мы сохраняем правописание подлинника, хотя речь идет, по-видимому, о понятии архетипа, принадлежащем К. Юнгу.
8.   Это наблюдение давно сообщил мне А. И. Лапин.
9.   А. Краснов (А. А. Левитин) — церковный деятель, принимавший в 20-х годах активное участие в движении «обновленцев», направленном на раскол православной Церкви: был секретарем руководителя этого движения А. Введенского. После того как движение «обновленцев» сошло на нет, вернулся в православную Церковь, в связи с его церковной деятельностью был арестован. В 1960-е годы протестовал против массового закрытия церквей при Хрущеве. Был вновь арестован и осужден на 3 года. Отбыв срок, эмигрировал. В нескольких работах развивает идеи объединения христианства с социализмом.
10.   Л. Плющ — марксист, но критически относящийся к некоторым сторонам советской жизни. Написал несколько работ в этом духе, был членом «инициативной группы по охране прав человека». Был арестован, признан невменяемым и помещен в психиатрическую больницу. Его арест вызвал широкое движение на западе (...) Плющ был освобожден, эмигрировал и продолжает развивать на Западе свои марксистские взгляды.
11.   Любопытно, что при этом автор как раз сам отстает от развития западной мысли. «Европоцентристская» точка зрения Померанца на Западе в основном преодолена, рассматривается как отражение империализма XIX века и, вероятно, была бы с возмущением отвергнута, если бы ее пытались применить к какой-нибудь африканской стране.
12.   Генерал Макартур был главнокомандующим американскими оккупационными силами в Японии.
13.   Хотя, казалось бы, какой это жандарм, если его только и делают, что бьют? Видимо, здесь сказалось желание уязвить Россию сразу двумя аргументами, хотя и противоречащими друг другу.
14.   А ведь широко дискутируются и более изысканные проблемы: право на свободный выбор месяца эмиграции (на три месяца раньше или позже), право на свободный выбор вызова по американскому или израильскому вызову эмигрировать).
15.   А. Д. Синявский в 60-е годы опубликовал на Западе под псевдонимом Абрам Терц несколько рассказов и повестей. Был судим и осужден на 5 лет. Отбыв 4 года, был амнистирован и эмигрировал. В Париже был одним на организаторов журнала «Континент». Опубликовал несколько книг, из которых прогулки с Пушкиным» имели успех скандала (типичная рецензия «Прогулки хама с Пушкиным»). Сейчас издает в Париже журнал «Синтаксис».
16.   В. Белоцерковский — недавний эмигрант, участник сборника «Демократические альтернативы» и автор публицистических работ. Живет в ФРГ, возбуждал против нескольких других публицистов процессы по обвинению в антисемитизме ( в ФРГ есть соответствующий закон), но не выиграл их.
17.   М. Г. Меерсон-Аксенов — по образованию историк. Опубликовал в Самиздате и на Западе (частично под псевдонимами) несколько работ. Эмигрировал и окончил в США семинарию. Рукоположен в сан священника Американской Православной Церкви.
18.   Прошу извинения за пропуск в цитате, но как-то не выписывается грязное ругательство, употребленное автором.
19.   Именно этими эмоциями, а не элементарной неграмотностью следует, вероятно, объяснить те грубые логические и фактические ошибки, на которые мы обратили внимание в ( 2. Неправдоподобно, например, чтобы Янов полагал, будто Белинский — «классик славянофильства». Скорее всего это проявление брезгливого отталкивания, когда и славянофилы и западники одинаково омерзительны
20.   Это не пустые слова — его книга пропитана отвращением к России и русским, выплескивающимся почти на каждой странице.
21.   Кажется, его фамилию надо произносить Азев, а не Азеф.
22.   Довольно откровенной попыткой затемнить именно этот аспект екатеринбургской трагедии является недавняя книга двух английских журналистов. Но по другому поводу мы узнаем из нее, что на стенах дома, где произошел расстрел царской семьи, были обнаружены надписи на идиш!
23.   В. С. Гроссман — советский писатель и публицист, вместе с Эренбургом и Заславским был руководящим пропагандистом сталинского времени. Одновременно, втайне, написал несколько книг, которые были опубликованы после его смерти, в одной из них, «Все течет», он, сурово развенчивая Сталина и Ленина, очень сочувственно отзывается о Троцком (оттуда и взяты приведенные выше цитаты), в той же книге он утверждает, что вся русская история — это история рабства, что русская душа — тысячелетняя раба, извратившая занесенные с Запада свободолюбивые идеи (хотя в своей официальной публицистике военного времени он говорил совсем другим языком: в русской душе он видел «неистребимую, неистовую силу», «железную аввакумовскую силу, которую нельзя ни согнуть, ни сломить» и т. д.) Таким образом, В. Гроссмана можно рассматривать как предшественника того течения, которое является предметом рассмотрения настоящей работы.
24.   Автор несколько преувеличивает: партия эсеров образовалась из слияния нескольких организаций, в числе которых был и вышеупомянутый «Союз».
25.   В судьбе Азева вообще много загадочного. Почему после разоблачения он не был убит, в то время как партия казнила за гораздо меньшие проступки, только попытки предательства (например, Гапона)? Считалось, что он скрывается, но Бурцев нашел его и взял у него интервью! Азев умер своей смертью в 1918 г. Трудно придумать иное объяснение чем то, что руководство партии знало о его сотрудничестве с властями и санкционировало его на определенных условиях.
26.   III книга Ездры не входит в еврейский канон: она относится к течению еврейской апокалиптики. Считается, что начало и конец есть вставка христианского переписчика, а центральная часть (откуда взяты цитаты) воспроизводит первоначальный иудейский материал (см. напр. «Библейский словарь» Дж. Гастингса).
27.   Автор, по-видимому, совершенно на чувствует иронии того, что он обвиняет в «порывах ненависти» кого-то другого, хотя его самого в этом вряд ли можно превзойти.
28.   Конечно, живущие здесь, в окружении русских, авторы не всегда могут себе позволить такой силы выражений, как в произведениях эмигрантской литературы, процитированных в предыдущих параграфах. Обычная форма такова, что можно еще и поспорить: это пьяница, хулиган, тупой чинуша вообще не только русский. Но говор-то у них чисто русский. И имена — коренные русские сейчас даже редко встречающиеся. А ведь, например, Галичу (Гинзбургу) куда лучше должен был бы быть знаком тип пробивного, умеющего втереться в моду драматурга и сценариста (совсем не обязательно такого уж коренного русака), получившего премию за сценарий фильма о чекистах и приобретающего славу песенками с диссидентским душком. Но почему-то этот образ его не привлекает.

 

PostHeaderIcon Тимошенко: Ющенко, Яценюк и Тягнибок не имеет будущего

Новости - Дело Национализма

Лидер партии "Батькивщина" Юлия Тимошенко дала интервью англоязычной газете Kyiv Post, в котором раздала характеристики партнерам по оппозиционному лагерю.

Так, по ее мнению, у лидера партии "Фронт перемен" Арсения Яценюка нет "ни видения, ни свободы"; бывший президент Виктор Ющенко "не имеет будущего"; а лидер националистической партии "Свобода" Олег Тягнибок - "тот тип оппозиции, о которой мечтает Виктор Янукович", поскольку его радикальная риторика не найдет понимания у жителей всех регионов страны.

 

PostHeaderIcon Во Львове Тягнибок расклеивает националистические листовки

Новости - Дело Национализма

В маршрутке у водителя на лобовом стекле вымпел ВО «Свободы», а в салоне нашлепка от той же «Свободы» «Говорим правильно и красиво». Хочу сразу отметить, что никаких претензий и наезда на «Свободу».  Но водитель был какой-то нервный. Когда я садился, то он накричал на пенсионеров, которые хотели бесплатно проехать (за удостоверением). Потом на бабушку за то, что она хватала двери во время выхода (боялся, что она их сломает).

 

PostHeaderIcon Русофобы с Ющенко и сектантами объявили войну русским

Новости - Дело Национализма

Партия Виктора Ющенко «Наша Украина» собрала сегодня, 24 сентября, в Киеве первый публичный съезд после сокрушительного поражения экс-президента на выборах.

Участники националистической тусовки обсуждали, как партия, которая насчитывает около 250 тыс. членов, будет действовать на предстоящих выборах.

 

PostHeaderIcon Грекокатолики презентовали икону «святого семейства Ющенко» (Фото)

Новости - Дело Национализма

В селе Верин, что не далеко от Львова, на сводах греко-католической церкви архистратига Михаила изобразили экс-президента Виктора Ющенко с женой Катериной и сыном Тарасом по правую руку от Божьей матери. «Ющенко с женой и младшим сыном символизируют украинскую семью, святое семейство, – объясняет появление экс-президента настоятель церкви, отец Василий Говгера. – Ющенко – лучший президент, который был у Украины. Если Янукович будет таким или лучше, то и для него место под куполом найдется».

 

PostHeaderIcon Националистка Фарион призвала «расстрелять» "Партию Регионов"

Новости - Дело Национализма

Во время проведения выборов в местные и поселковых советов, каждый избиратель должен «расстрелять» власть своими бюллетенями. Об этом сообщает ТСН.

Об этом заявила член политсовета Всеукраинском объединении «Свобода», депутат Львовского областного совета Ирина Фарион.

«Пока наш выстрел в эту власть - это выстрел бюллетенем каждый должен подойти к избирательной урне и расстрелять эту власть своим голосованием», - ответила она на вопрос о том, каким образом ее партия стремится преодолеть нынешнюю власть.

 

PostHeaderIcon Наконецто будет покончено с украинизацией. Националисты в бешанстве

Новости - Дело Национализма

В Партии регионов заверяют, что зарегистрированный в Верховной Раде законопроект "О языках в Украине" ликвидирует дискриминацию нацменьшинств, в первую очередь русскоязычного населения.

Согласно законопроекту, государственным языком будет украинский, но гарантируется свободное использование других языков.

 

PostHeaderIcon Партию Ющенко может возглавить Наливайченко

Новости - Дело Национализма

Ожидается, что Наливайченко возглавит "Нашу Украину" по итогам съезда партии, который состоится 24 сентября. По словам источников, глава партии Виктор Ющенко поддержал кандидатуру Наливайченко на эту должность.

Как известно, в субботу подал в отставку весь совет партии "Наша Украина" во главе с главой совета Верой Ульянченко.Сейчас Наливайченко возглавляет общественную организацию "Обновление страны".

 

PostHeaderIcon Запорожский губернатор намерен исполнить указ Сталина

Новости - Дело Национализма

Запорожский губернатор Борис Петров войдет в российско-украинскую межгосударственную рабочую группу, которая будет заниматься возвращением из России в Украину казацких клейнодов. Такая договоренность, по словам Бориса Петрова, достигнута в телефонном разговоре между ним и экс-губернатором Запорожской области, а ныне заместителем министра культуры и туризма Украины Юрием Артеменко.

 

PostHeaderIcon Церковная анафема: случай Ивана Мазепы. диак. Андрей Глущенко

Новости - Дело Национализма

В первые десятилетия христианства границы Церкви по сути рассматривались как евхаристические - член Церкви, Тела Христова, это тот, кто каждое воскресенье, в День Господень, вкушает Тело Христово и пьет Его Кровь. Однако, появление проблемы "падших" и христиан, совершающих тяжкие моральные грехи, постепенно, в течение веков привело к разработке покаянной дисциплины с различными видами наказания, где в качестве одной из мер использовалось временное отлучение мирянина от причастия.

 
Еще статьи...

Последние утечки WikiLeaks

Новости в Запорожье
Дело Жидовизма
Новости СНГ